еле видного глазу коричневого пятна,точки, скользящей поверх вершиныели; за счет пустоты в лицеребенка, замершего у окна,пары, вышедшей из машины,женщины на крыльце.
Но восходящий поток его поднимает вверхвыше и выше. В подбрюшных перьяхщиплет холодом. Глядя вниз,он видит, что горизонт померк,он видит как бы тринадцать первыхштатов, он видит: из
труб поднимается дым. Но как раз числотруб подсказывает одинокойптице, как поднялась она.Эк куда меня занесло!Он чувствует смешанную с тревогойгордость. Перевернувшись на
крыло, он падает вниз. Но упругий слойвоздуха его возвращает в небо,в бесцветную ледяную гладь.В желтом зрачке возникает злойблеск. То есть, помесь гневас ужасом. Он опять
низвергается. Но как стенка – мяч,как падение грешника – снова в веру,его выталкивает назад.Его, который еще горяч!В черт-те что. Все выше. В ионосферу.В астрономически объективный ад
птиц, где отсутствует кислород,где вместо проса – крупа далекихзвезд. Что для двуногих высь,то для пернатых наоборот.Не мозжечком, но в мешочках легкихон догадывается: не спастись.
И тогда он кричит. Из согнутого, как крюк,клюва, похожий на визг эриний,вырывается и летит вовнемеханический, нестерпимый звук,звук стали, впившейся в алюминий;механический, ибо не
предназначенный ни для чьих ушей:людских, срывающейся с березыбелки, тявкающей лисы,маленьких полевых мышей;так отливаться не могут слезыникому. Только псы
задирают морды. Пронзительный, резкий крикстрашней, кошмарнее ре-диезаалмаза, режущего стекло,пересекает небо. И мир на мигкак бы вздрагивает от пореза.Ибо там, наверху, тепло
обжигает пространство, как здесь, внизу,обжигает черной оградой рукубез перчатки. Мы, восклицая "вон,там!" видим вверху слезуястреба, плюс паутину, звукуприсущую, мелких волн,
разбегающихся по небосводу, гденет эха, где пахнет апофеозомзвука, особенно в октябре.И в кружеве этом, сродни звезде,сверкая, скованная морозом,инеем, в серебре,
опушившем перья, птица плывет в зенит,в ультрамарин. Мы видим в бинокль отсюдаперл, сверкающую деталь.Мы слышим: что-то вверху звенит,как разбивающаяся посуда,как фамильный хрусталь,
чьи осколки, однако, не ранят, нотают в ладони. И на мгновеньевновь различаешь кружки, глазки,веер, радужное пятно,многоточия, скобки, звенья,колоски, волоски -
бывший привольный узор пера,карту, ставшую горстью юркиххлопьев, летящих на склон холма.И, ловя их пальцами, детворавыбегает на улицу в пестрых курткахи кричит по-английски «Зима, зима!»
Декабрь во Флоренции
«Этот, уходя, не оглянулся...»
I
Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; ноты не вернешься сюда, где, разбившись попарно,населенье гуляет над обмелевшим Арно,напоминая новых четвероногих. Дверихлопают, на мостовую выходят звери.Что-то вправду от леса имеется в атмосфереэтого города. Это – красивый город,где в известном возрасте просто отводишь взор отчеловека и поднимаешь ворот.
II
Глаз, мигая, заглатывает, погружаясь в сырыесумерки, как таблетки от памяти, фонари; итвой подъезд в двух минутах от Синьориинамекает глухо, спустя века, напричину изгнанья: вблизи вулкананевозможно жить, не показывая кулака; нои нельзя разжать его, умирая,потому что смерть – это всегда втораяФлоренция с архитектурой Рая.
III
В полдень кошки заглядывают под скамейки, проверяя, черны литени. На Старом Мосту – теперь его починили -где бюстует на фоне синих холмов Челлини,бойко торгуют всяческой бранзулеткой;волны перебирают ветку, журча за веткой.И золотые пряди склоняющейся за редкойвещью красавицы, роющейся меж коробокпод несытыми взглядами молодых торговок,кажутся следом ангела в державе черноголовых.
IV
Человек превращается в шорох пера на бумаге, в кольцопетли, клинышки букв и, потому что скользко,в запятые и точки. Только подумать, сколькораз, обнаружив "м" в заурядном слове,перо спотыкалось и выводило брови!То есть, чернила честнее крови,и лицо в потемках, словами наружу – благотак куда быстрей просыхает влага -смеется, как скомканная бумага.
V
Набережные напоминают оцепеневший поезд.Дома стоят на земле, видимы лишь по пояс.Тело в плаще, ныряя в сырую полостьрта подворотни, по ломаным, обветшалымплоским зубам поднимается мелким шагомк воспаленному небу с его шершавымнеизменным «16»; пугающий безголосьем,звонок порождает в итоге скрипучее «просим, просим»:в прихожей вас обступают две старые цифры "8".
VI
В пыльной кофейне глаз в полумраке кепкипривыкает к нимфам плафона, к амурам, к лепке;ощущая нехватку в терцинах, в клеткедряхлый щегол выводит свои коленца.Солнечный луч, разбившийся о дворец, окупол собора, в котором лежит Лоренцо,проникает сквозь штору и согревает веныгрязного мрамора, кадку с цветком вербены;и щегол разливается в центре проволочной Равенны.