X
Я, пасынок державы дикойс разбитой мордой,другой, не менее великойприемыш гордый, -я счастлив в этой колыбелиМуз, Права, Граций,где Назо и Вергилий пели,вещал Гораций.
XI
Попробуем же отстраниться,взять век в кавычки.Быть может, и в мои страницыкак в их таблички,кириллицею не побрезгави без ущербадля зренья, главная из Резвыхвзглянет – Эвтерпа.
XII
Не в драчке, я считаю, счастьев чертоге царском,но в том, чтоб, обручив запястьес котлом швейцарским,остаток плоти терракотеподвергнуть, сини,исколотой Буонароттии Борромини.
XIII
Спасибо, Парки, Провиденье,ты, друг-издатель,за перечисленные деньги.Сего подательвекам грядущим в назиданьепьет чоколаттакон панна в центре мирозданьяи циферблата!
XIV
С холма, где говорил октавойпорой иноюТасс, созерцаю величавыйвид. Предо мною -не купола, не черепицасо Св. Отцами:то – мир вскормившая волчицаспит вверх сосцами!
XV
И в логове ее я – дома!Мой рот оскаленот радости: ему знакомасудьба развалин.Огрызок цезаря, атлета,певца тем пачеесть вариант автопортрета.Скажу иначе:
XVI
усталый раб – из той породы,что зрим все чаще -под занавес глотнул свободы.Она послащелюбви, привязанности, веры(креста, овала),поскольку и до нашей эрысуществовала.
XVII
Ей свойственно, к тому ж, упрямство.Покуда Времяне поглупеет как Пространство(что вряд ли), семясвободы в злом чертополохе,в любом пейзажедаст из удушливой эпохипобег. И даже
XVIII
сорвись все звезды с небосвоа,исчезни местность,все ж не оставлена свобода,чья дочь – словесность.Она, пока есть в горле влага,не без приюта.Скрипи, перо. Черней, бумага.Лети, минута.
Горение
М. Б.
Зимний вечер. Дроваохваченные огнем -как женская головаветреным ясным днем.
Как золотиться прядь,слепотою грозя!С лица ее не убрать.И к лучшему, что нельзя.
Не провести пробор,гребнем не разделить:может открыться взор,способный испепелить.
Я всматриваюсь в огонь.На языке огняраздается «не тронь»и вспыхивает «меня!»
От этого – горячо.Я слышу сквозь хруст в костизахлебывающееся «еще!»и бешеное «пусти!»
Пылай, пылай предо мной,рваное, как блатной,как безумный портной,пламя еще одной
зимы! Я узнаюпатлы твои. Твоюзавивку. В конце концов -раскаленность щипцов!
Ты та же, какой былапрежде. Тебе не впрокраздевшийся догола,скинувший все швырок.
Только одной тебеи свойственно, вещь губя,приравниванье к судьбесжигаемого – себя!
Впивающееся в нутро,взвивающееся вовне,наряженное пестро,мы снова наедине!
Это – твой жар, твой пыл!Не отпирайся! Ятвой почерк не позабыл,обугленные края.
Как ни скрывай черты,но предаст тебя суть,ибо никто, как ты,не умел захлестнуть,
выдохнуться, воспрясть,метнуться наперерез.Назорею б та страсть,воистину бы воскрес!
Пылай, полыхай, греши,захлебывайся собой.Как менада пляшис закушенной губой.
Вой, трепещи, трясивволю плечом худым.Тот, кто вверху еси,да глотает твой дым!
Так рвутся, треща, шелка,обнажая места.То промелькнет щека,то полыхнут уста.
Так рушатся корпуса,так из развалин икрпрядают, небесавызвездив, сонмы искр.
Ты та же, какой была.От судьбы, от жильяпосле тебя – зола,тусклые уголья,
холод, рассвет, снежок,пляска замерзших розг.И как сплошной ожог -не удержавший мозг.
Прилив
I
В северной части мира я отыскал приют,в ветреной части, где птицы, слетев со скал,отражаются в рыбах и, падая вниз, клюютс криком поверхность рябых зеркал.
Здесь не прийти в себя, хоть запрись на ключ.В доме – шаром покати, и в станке – кондей.Окно с утра занавешено рванью туч.Мало земли, и не видать людей.
В этих широтах панует вода. Никтопальцем не ткнет в пространство, чтоб крикнуть: «вон!»Горизонт себя выворачивает, как пальто,наизнанку с помощью рыхлых волн.
И себя отличить не в силах от снятых брюк,от висящей фуфайки – знать, чувств в обрезлибо лампа темнит – трогаешь ихний крюк,чтобы, руку отдернув, сказать: «воскрес».
II
В северной части мира я отыскал приют,между сырым аквилоном и кирпичом,здесь, где подковы волн, пока их куют,обрастают гривой и ни на чем
не задерживаются, точно мозг, топяв завитках перманента набрякший перл.Тот, кто привел их в движение, на себяприучить их оглядываться не успел!