род фанатизма! Жужжанье мухи,увязшей в липучке, – не голос муки,но попытка автопортрета в звуке"ж". Подобие алфавита,тело есть знак размноженья видаза горизонт. И пейзаж – лишь свита
убежавших в Азию, к стройным пальмам,особей. Верное ставням, спальням,утро в июле мусолит пальцемпачки жасминовых ассигнаций,лопаются стручки акаций,и воздух прозрачнее комбинаций
спящей красавицы. Душный июль! Избытокзелени и синевы – избитыхформ бытия. И в глазных орбитах -остановившееся, как Аттилаперед мятым щитом, светило:дальше попросту не хватило
означенной голубой куделивоздуха. В одушевленном телесвет узнает о своем пределеи преломляется, как в итогедлинной дороги, о чьем истокелучше не думать. В конце дороги -
III
бабочки, мальвы, благоуханье сена,река вроде Оредежи или Сейма,расположившиеся подле семьидачников, розовые наяды,их рискованные наряды,плеск; пронзительные рулады
соек тревожат прибрежный тальник,скрывающий белизну опальныхмест у скидывающих купальникв зарослях; запах хвои, обрывыцвета охры; жара, наплывыоблаков; и цвета мелкой рыбы
волны. О, водоемы лета! Чащевсего блестящие где-то в чащепруды или озера – частиводы, окруженные сушей; шелестосоки и камышей, замшелостькоряги, нежная ряска, прелесть
желтых кувшинок, бесстрастность лилий,водоросли – или рай для линий -и шастающий, как Христос, по синейглади жук-плавунец. И порою окуньвсплеснет, дабы окинуть окоммир. Так высовываются из окон
и немедленно прячутся, чтоб не выпасть.Лето! пора рубах на выпуск,разговоров про ядовитостьгрибов, о поганках, о белых пятнахмухоморов, полемики об опятахи сморчках; тишины объятых
сонным покоем лесных лужаек,где в полдень истома глаза смежает,где пчела, если вдруг ужалит,то приняв вас сослепу за махровыймак или за вещь, коровойоставленную, и взлетает, пробой
обескуражена и громоздка.Лес – как ломаная расческа.И внезапная мысль о себе подростка:«выше кустарника, ниже ели»оглушает его на всю жизнь. И елевидный жаворонок сыплет трели
с высоты. Лето! пора зубрежкик экзаменам формул, орла и решки;прыщи, бубоны одних, задержкидругих – от страха, что не осилишь;силуэты техникумов, училищ,даже во сне. Лишь хлысты удилищ
с присвистом прочь отгоняют беды.В образовавшиеся просветывидны сандалии, велосипедыв траве; никелированные педаликак петлицы кителей, как медали.В их резине и в их металле
что-то от будущего, от векаЕвропы, железных дорог – чья веткаи впрямь, как от порыва ветра,дает зеленые полустанки -лес, водокачка, лицо крестьянки,изгородь – и из твоей жестянки
расползаются вправо-влевовырытые рядом со стенкой хлевачервяки. А потом – телегас наваленными на нее кулямии бегущий убранными полямипроселок. И где-то на дальнем плане
церковь – графином, суслоны, хаты,крытые шифером с толью скатыи стекла, ради чьих рам закатыи существуют. И тень от спицы,удлиняясь до польской почти границы,бежит вдоль обочины за матерком возницы
как лохматая Жучка, она же Динка;и ты глядишь на носок ботинка,в зубах травинка, в мозгу блондинкас каменной дачей – и в верхотуретолько журавль, а не вестник бури.Слава нормальной температуре! -
на десять градусов ниже тела.Слава всему, до чего есть дело.Всему, что еще вам не надоело!Рубашке болтающейся, подсохнув,панаме, выглядящей, как подсолнух,вальсу издалека «На сопках».
IV
Развевающиеся занавески летнихсумерек! крынками полный ледник,сталин или хрущев последнихтонущих в треске цикад известий,варенье, сделанное из местнойбрусники. Обмазанные известкой
щиколотки яблоневой аллеичем темнее становится, тем белее;а дальше высятся бармалеинастоящих деревьев в сгущенной синькевечера. Кухни, зады, косынки,слюдяная форточка керосинки
с адским пламенем. Ужины на верандах!Картошка во всех ее вариантах.Лук и редиска невероятныхразмеров, укроп, огурцы из кадки,помидоры, и все это – прямо с грядки,и, наконец, наигравшись в прятки,
пыльные емкости! Копоть лампы.Пляска теней на стене. Талантыи поклонники этого действа. Латысамовара и рафинад, от солиотличаемый с помощью мухи. Солоудода в малиннике. Или – ссоры
лягушек в канаве у сеновала.И в латах кипящего самовара -ужимки вытянутого овала,шорох газеты, курлы отрыжек;из гостиной доносится четкий «чижик»;и мысль Симонида насчет лодыжек
избавляет на миг каленыйвзгляд от обоев и ответвленийбоярышника: вид коленейвсегда недостаточен. Тем дорожетело, что ткань, его скрыв, похожепомогает скользить по коже,
лишенной узоров, присущих ткани,вверх. Тем временем чай в стакане,остывая, туманит грани,и пламя в лампе уже померкло.А после под одеялом мелкодрожит, тускло мерцая, стрелка