VII
В этих узких улицах, где громоздкадаже мысль о себе, в этом клубке извилинпрекратившего думать о мире мозга,где то взвинчен, то обессилен,переставляешь на площадях ботинкиот фонтана к фонтану, от церкви к церкви– так иголка шаркает по пластинке,забывая остановиться в центре, -можно смириться с невзрачной дробьюостающейся жизни, с влеченьем прошлойжизни к законченности, к подобьюцелого. Звук, из земли подошвойизвлекаемый – ария их союза,серенада, которую время ононапевает грядущему. Это и есть Карузодля собаки, сбежавшей от граммофона.
VIII
Бейся, свечной язычок, над пустой страницей,трепещи, пригинаем выдохом углекислым,следуй – не приближаясь! – за вереницейлитер, стоящих в очередях за смыслом.Ты озаряешь шкаф, стенку, сатира в нише– большую площадь, чем покрывает почерк!Да и копоть твоя воспаряет вышепомыслов автора этих строчек.Впрочем, в ихнем ряду ты обретаешь имя;вечным пером, в память твоих субтильныхзапятых, на исходе тысячелетья в Римея вывожу слова «факел», «фитиль», «светильник»,а не точку – и комната выглядит как в начале.(Сочиняя, перо мало что сочинило).О, сколько света дают ночамисливающиеся с темнотой чернила!
IX
Скорлупа куполов, позвоночники колоколен.Колоннады, раскинувшей члены, покой и нега.Ястреб над головой, как квадратный кореньиз бездонного, как до молитвы, неба.Свет пожинает больше, чем он посеял:тело способно скрыться, но тень не спрячешь.В этих широтах все окна глядят на Север,где пьешь тем больше, чем меньше значишь.Север! в огромный айсберг вмерзшее пианино,мелкая оспа кварца в гранитной вазе,не способная взгляда остановить равнина,десять бегущих пальцев милого Ашкенази.Больше туда не выдвигать кордона.Только буквы в когорты строит перо на Юге.И золотистая бровь, как закат на карнизе дома,поднимается вверх, и темнеют глаза подруги.
X
Частная жизнь. Рваные мысли, страхи.Ватное одеяло бесформенней, чем Европа.С помощью мятой куртки и голубой рубахичто-то еще отражается в зеркале гардероба.Выпьем чаю, лицо, чтобы раздвинуть губы.Воздух обложен комнатой, как оброком.Сойки, вспорхнув, покидают купыпиний – от брошенного ненарокомвзгляда в окно. Рим, человек, бумага;хвост дописанной буквы – точно мелькнула крыса.Так уменьшаются вещи в их перспективе, благотут она безупречна. Так на льду Танаисапропадая из виду, дрожа всем телом,высохшим лавром прикрывши темя,бредут в лежащее за пределомвсякой великой державы время.
XI
Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия, Микелина.Бюст, причинное место, бедра, колечки ворса.Обожженная небом, мягкая в пальцах глина -плоть, принявшая вечность как анонимность торса.Вы – источник бессмертья: знавшие вас нагимисами стали катуллом, статуями, трояном,августом и другими. Временные богини!Вам приятнее верить, нежели постоянным.Слався, круглый живот, лядвие с нежной кожей!Белый на белом, как мечта Казимира,летним вечером я, самый смертный прохожий,среди развалин, торчаших как ребра мира,нетерпеливым ртом пью вино из ключицы;небо бледней щеки с золотистой мушкой.И купала смотрят вверх, как сосцы волчицы,накормившей Рема и Ромула и уснувшей.
XII
Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: яблагодарен за все; за куриный хрящики за стрекот ножниц, уже кроящихмне пустоту, раз она – Твоя.Ничего, что черна. Ничего, что в нейни руки, ни лица, ни его овала.Чем незримей вещь, тем оно верней,что она когда-то существовалана земле, и тем больше она – везде.Ты был первым, с кем это случилось, правда?Только то и держится на гвозде,что не делится без остатка на два.Я был в Риме. Был залит светом. Так,как только может мечтать обломок!На сетчатке моей – золотой пятак.Хватит на всю длину потемок.
Венецианские строфы (1)
Сюзанне Зонтаг
I
Мокрая коновязь пристани. Понурая ездоваямашет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.Скрипичные грифы гондол покачиваются, издаваявразнобой тишину.Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,и рука, дотянуться до горлышка коротка,прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Ягокаменного платка.
II
Площадь пустынна, набережные безлюдны.Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:дева в шальварах наигрывает на лютнетакому же Мустафе.О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Позаизгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,писавших, что – от любви.
III
Ночью здесь делать нечего. Ни нежной Дузе, ни арий.Одинокий каблук выстукивает диабаз.Под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий,отшатывается от васи выдыхает пар. Ночью мы разговариваемс собственным эхом; оно обдает тепломмраморный, гулкий, пустой аквариумс запотевшим стеклом.