XX
Наши развив черты,ухватки и голоса(знак большой нищетыприроды на чудеса),выпятив челюсть, зоб,дети их исказятсобственной злостью – чтобне отступить назад.
XXI
Так двигаются вперед,за горизонт, за грань.Так, продолжая род,предает себя ткань.Так, подмешавши дробьв ноль, в лейкоциты – грязь,предает себя кровь,свертыванья страшась.
XXII
В этом и есть, видать,роль материи вовремени – передатьвсе во власть ничего,чтоб заселить верто-град голубой мечты,разменявши ничтона собственные черты.
XXIII
Так в пустыне шатруслышится тамбурин.Так впопыхах икрумечут в ультрамарин.Так марают листызапятая, словцо.Так говорят «лишь ты»,заглядывая в лицо.
1983
Первый день нечетного года. Колоколавыпускают в воздух воздушный шар за воздушным шаром,составляя компанию там наверху шершавым,триста лет как раздевшимся доголаместным статуям. Я валяюсь в пустой, сырой,желтой комнате, заливая в себя Бертани.Эта вещь, согреваясь в моей гортани,произносит в конце концов: "Закройокно". Вот и еще однакомбинация цифр не отворила дверцу;плюс нечетные числа тем и приятны сердцу,что они заурядны; мало кто ставит наних свое состоянье, свое неименье, свойкошелек; а поставив – встают с чем сели...Чайка в тумане кружится супротив часовойстрелки, в отличие от карусели.
* * *
Повернись ко мне в профиль. В профиль черты лицаобыкновенно отчетливее, устойчивее овалас его блядовитыми свойствами колеса:склонностью к перемене мест и т. д. и т. п. Бывало,оно на исходе дня напоминало мне,мертвому от погони, о пульмановском вагоне,о безумном локомотиве, ночью на полотнеостанавливавшемся у меня в ладони,и сова кричала в лесу. Нынче я со стыдомпонимаю – вряд ли сова; но в потемках любо-дорого было путать сову с дроздом:птицу широкой скулы с птицей профиля, птицей клюва.И хоть меньше сбоку видать, все равно не жальбыло правой части лица, если смотришь слева.Да и голос тот за ночь мог расклевать печаль,накрошившую голой рукой за порогом хлеба.
* * *
Раньше здесь щебетал щеголв клетке. Скрипела дверь.Четко вплетался мужской глаголв шелест платья. Теперьпыльная капля на злом гвозде -лампочка Ильичальется на шашки паркета, гдепроизошла ничья.Знающий цену себе квадрат,видя вещей разброд,не оплакивает утрат;ровно наоборот:празднует прямоту угла,желтую рвань газет,мусор, будучи догола,до обоев раздет.Печка, в которой погас огонь;трещина по изразцу.Если быть точным, пространству воньнебытия к лицу.Сука здесь не возьмет следа.Только дверной проемзнает: двое, войдя сюда,вышли назад втроем.
* * *
Ты – ветер, дружок. Я – твойлес. Я трясу листвой,изъеденною весьмагусеницею письма.Чем яростнее Борей,тем листья эти белей.И божество зимыпросит у них взаймы.
В горах
1
Голубой саксонский лесСнега битого фарфор.Мир бесцветен, мир белес,точно извести раствор.
Ты, в коричневом пальто,я, исчадье распродаж.Ты – никто, и я – никто.Вместе мы – почти пейзаж.
2
Белых склонов тишь да гладь.Стук в долине молотка.Склонность гор к подножью датьможет кровли городка.
Горный пик, доступный снам,фотопленке, свалке туч.Склонность гор к подножью, к нам,суть изнанка ихних круч.
3
На ночь снятое плато.Трепыханье фитиля.Ты – никто, и я – никто:дыма мертвая петля.
В туче прячась, бродит Бог,ноготь месяца грызя.Как пейзажу с места вбок,нам с ума сойти нельзя.
4
Голубой саксонский лес.К взгляду в зеркало и вдальпотерявший интересглаза серого хрусталь.
Горный воздух, чье стекловздох неведомо о чемразбивает, как ракло,углекислым кирпичом.
5
Мы с тобой – никто, ничто.Эти горы – наших фразэхо, выросшее в сто,двести, триста тысяч раз.
Снизит речь до хрипоты,уподобить не впервойнаши ребра и хребтыихней ломаной кривой.
6
Чем объятие плотней,тем пространства сзади – гор,склонов, складок, простыней -больше, времени в укор.
Но и маятника шагвне пространства завеститоже в силах, как большак,дальше мяса на кости.
7
Голубой саксонский лес.Мир зазубрен, ощутив,что материи в обрез.Это – местный лейтмотив.
Дальше – только кислород:в тело вхожая кутьячерез ноздри, через рот.Вкус и цвет – небытия.
8
Чем мы дышим – то мы есть,что мы топчем – в том нам гнить.Данный вид суть, в нашу честь,их отказ соединить.