VII
Возможно – декорация. Дают"Причины Нечувствительность к Разлукесо Следствием". Приветствуя уют,певцы не столь нежны, сколь близоруки,и «до» звучит как временное «от».Блестящее, как капля из-под крана,вибрируя, над проволокой нотпарит лунообразное сопрано.
VIII
Бесспорно, что – портрет, но без прикрас:поверхность, чьи землистые оттенкиестественно приковывают глаз,тем более – поставленного к стенке.Поодаль, как уступка белизне,клубятся, сбившись в тучу, олимпийцы,спиною чуя брошенный извневзгляд живописца – взгляд самоубийцы.
IV
Что, в сущности, и есть автопортрет.Шаг в сторону от собственного тела,повернутый к вам в профиль табурет,вид издали на жизнь, что пролетела.Вот это и зовется «мастерство»:способность не страшиться процедурынебытия – как формы своегоотсутствия, списав его с натуры.
* * *
Теперь, зная многое о моейжизни – о городах, о тюрьмах,о комнатах, где я сходил с ума,но не сошел, о морях, в которыхя захлебывался, и о тех, когоя так-таки не удержал в объятьях, -теперь ты мог бы сказать, вздохнув:«Судьба к нему оказалась щедрой»,и присутствующие за столомкивнут задумчиво в знак согласья.
Как знать, возможно, ты прав. Прибавьк своим прочим достоинствам также и дальнозоркость.В те годы, когда мы играли в чхана панели возле кинотеатра,кто мог подумать о расстояньибольше зябнущей пятерни,растопыренной между орлом и решкой?
Никто. Беспечный прощальный взмахруки в конце улицы обернулсяпервой черточкой радиуса: воздух в чужих краяхчаще чем что-либо напоминает ватман,и дождь заштриховывает следы,не тронутые голубой резинкой.
Как знать, может, как раз сейчас,когда я пишу эти строки, сидяв кирпичном маленьком городкев центре Америки, ты бредешьвдоль горчичного здания, в чьих отсыревших стенахтомится еще одно поколенье, пялясьв серобуромалиновое пятнонелегального полушарья.
Короче – худшего не произошло.Худшее происходит тольков романах, и с теми, кто лучше наснастолько, что их теряешь тотчасиз виду, и отзвуки их трагедийсмешиваются с пеньем веретена,как гуденье далекого аэропланас жужжаньем буксующей в лепестках пчелы.
Мы уже не увидимся – потомучто физически сильно переменились.Встреться мы, встретились бы не мы,но то, что сделали с нашим мясомгоды, щадящие только кость,и собаке с кормилицей не узнатьпо запаху или рубцу пришельца.
Щедрость, ты говоришь? О да,щедрость волны океана к щепке.Что ж, кто не жалуется на судьбу,тот ее не достоин. Но если времяузнает об итоге своих трудовпо расплывчатости воспоминанийто – думаю – и твое лицовполне способно собой украситьбронзовый памятник или – на дне кармана -еще не потраченную копейку.
* * *
Е. Р.
Замерзший кисельный берег. Прячущий в молокеотражения город. Позвякивают куранты.Комната с абажуром. Ангелы вдалекегалдят, точно высыпавшие из кухни официанты.Я пишу тебе это с другой стороны землив день рожденья Христа. Снежное толковищеза окном разражается искренним «ай-люли»:белизна размножается. Скоро Ему две тыщилет. Осталось четырнадцать. Нынче уже среда,завтра – четверг. Данную годовщинунам, боюсь, отмечать не добавляя льда,избавляя следующую морщинуот еенной щеки; в просторечии – вместе с Ним.Вот тогда мы и свидимся. Как звезда – селянина,через стенку пройдя, слух бередит однимпальцем разбуженное пианино.Будто кто-то там учится азбуке по складам.Или нет – астрономии, вглядываясь в начертаньяличных имен там, где нас нету: там,где сумма зависит от вычитанья.
В Италии
Роберто и Флер Калассо
И я когда-то жил в городе, где на домах рослистатуи, где по улицам с криком «растли! растли!»бегал местный философ, тряся бородкой,и бесконечная набережная делала жизнь короткой.
Теперь там садится солнце, кариатид слепя.Но тех, кто любили меня больше самих себя,больше нету в живых. Утратив контакт с объектомпреследования, собаки принюхиваются к объедкам,
и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат;голоса в отдалении, выкрики типа "гад!уйди!" на чужом наречьи. Но нет ничего понятней.И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней
сильно сверкает, зрачок слезя.Человек, дожив до того момента, когда нельзяего больше любить, брезгуя плыть противубешеного теченья, прячется в перспективу.
Муха
Альфреду и Ирене Брендель
I
Пока ты пела, осень наступила.Лучина печку растопила.Пока ты пела и летала,похолодало.
Теперь ты медленно ползешь по гладизамызганной плиты, не глядятуда, откуда ты взялась в апреле.Теперь ты еле
передвигаешься. И ничего не стоитубить тебя. Но, как историк,смерть для которого скучней, чем мука,я медлю, муха.