XV
по-своему прекрасна. То есть,заслуживает, удостоясьовации наоборот, продлиться.Страх суть таблица
зависимостей между личнойбеспомощностью тел и лишнейсекундой. Выражаясь сухо,я, цокотуха,
пожертвовать своей согласен.Но вроде этот жест напрасен:сдает твоя шестерка, Шива.Тебе паршиво.
XVI
В провалах памяти, в ее подвалах,среди ее сокровищ – палых,растаявших и проч. (вообще ихни при кощеях
не пересчитывали, ни, тем паче,позднее) среди этой сдачис существования, приют нежесткийтвоею тезкой
неполною, по кличке Муза,уже готовится. Отсюда, муха,длинноты эти, эта как бы свитабукв, алфавита.
XVII
Снаружи пасмурно. Мой орган треньяо вещи в комнате, по кличке зренье,сосредоточивается на обоях.Увы, с собой их
узор насиженный ты взять не в силах,чтоб ошарашить серафимов хилыхтам, в эмпиреях, где царит молитва,идеей ритма
и повторимости, с их колокольни -бессмысленной, берущей корнив отчаяньи, им – насекомымтуч – незнакомом.
XVIII
Чем это кончится? Мушиным Раем?Той пасекой, верней – сараем,где над малиновым вареньем соннымкружатся сонмом
твои предшественницы, издаваязвук поздней осени, как мостоваяв провинции. Но дверь откроем -и бледным роем
они рванутся мимо нас обратнов действительность, ее опрятноукутывая в плотный саванзимы – тем самым
XIX
подчеркивая – благодаря мельканью, -что души обладают тканью,материей, судьбой в пейзаже;что, цвета сажи,
вещь в колере – чем бить баклуши -меняется. Что, в сумме, душилюбое превосходят племя.Что цвет есть время
или стремление за ним угнаться,великого Галикарнасцацитируя то в фас, то в профильхолмов и кровель.
XX
Отпрянув перед бледным вихрем,узнаю ли тебя я в ихнемзаведомо крылатом войске?И ты по-свойски
спланируешь на мой затылок,соскучившись вдали опилок,чьим шорохом весь мир морочим?Едва ли. Впрочем,
дав дуба позже всех – столетней! -ты, милая, меж них последнейокажешься. И если примут,то местный климат
XXI
с его капризами в расчет принявши,спешащую сквозь воздух в нашипределы я тебя увижувесной, чью жижу
топча, подумаю: звезда сорвалась,и, преодолевая вялость,рукою вслед махну. Однаконе Зодиака
то будет жертвой, но твоей душою,летящею совпасть с чужоюличинкой, чтоб явить навозуметаморфозу.
Бюст Тиберия
Приветствую тебя две тыщи летспустя. Ты тоже был женат на бляди.У нас немало общего. К тому жвокруг – твой город. Гвалт, автомобили,шпана со шприцами в сырых подъездах,развалины. Я, заурядный странник,приветствую твой пыльный бюств безлюдной галерее. Ах, Тиберий,тебе здесь нет и тридцати. В лицеуверенность скорей в послушных мышцах,чем в будущем их суммы. Голова,отрубленная скульптором при жизни,есть, в сущности, пророчество о власти.Все то, что ниже подбородка, – Рим:провинции, откупщики, когортыплюс сонмы чмокающих твой шершавыймладенцев – наслаждение в ключеволчицы, потчующей крошку Ремаи Ромула. (Те самые уста!глаголющие сладко и бессвязнов подкладке тоги.) В результате – бюсткак символ независимости мозгаот жизни тела. Собственного иимперского. Пиши ты свой портрет,он состоял бы из сплошных извилин.
Тебе здесь нет и тридцати. Ничтов тебе не останавливает взгляда.Ни, в свою очередь, твой твердый взглядготов на чем-либо остановиться:ни на каком-либо лице, ни наклассическом пейзаже. Ах, Тиберий!Какая разница, что там бубнятСветоний и Тацит, ища причинытвоей жестокости! Причин на свете нет,есть только следствия. И люди жертвы следствий.Особенно в тех подземельях, гдевсе признаются – даром, что признаньяпод пыткой, как и исповеди в детстве,однообразны. Лучшая судьба -быть непричастным к истине. Понежеона не возвышает. Никого.Тем паче цезарей. По крайней мере,ты выглядишь способным захлебнутьсяскорее в собственной купальне, чемвеликой мыслью. Вообще – не есть лижестокость только ускоренье общейсудьбы вещей? свободного паденьяпростого тела в вакууме? В немвсегда оказываешься в момент паденья.
Январь. Нагроможденье облаковнад зимним городом, как лишний мрамор.Бегущий от действительности Тибр.Фонтаны, бьющие туда, откуданикто не смотрит – ни сквозь пальцы, ниприщурившись. Другое время!И за уши не удержать ужевзбесившегося волка. Ах, Тиберий!Кто мы такие, чтоб судить тебя?Ты был чудовищем, но равнодушнымчудовищем. Но именно чудовищ -отнюдь не жертв – природа создаетпо своему подобию. Гораздоотраднее – уж если выбирать -быть уничтоженным исчадьем ада,чем неврастеником. В неполных тридцать,с лицом из камня – каменным лицом,рассчитанным на два тысячелетья,ты выглядишь естественной машинойуничтожения, а вовсе нерабом страстей, проводником идеии прочая. И защищать тебяот вымысла – как защищать деревьяот листьев с ихним комплексом бессвязно,но внятно ропщущего большинства.