В безлюдной галерее. В тусклый полдень.Окно, замызганное зимним светом.Шум улицы. На качество пространстваникак не реагирующий бюст...Не может быть, что ты меня не слышишь!Я тоже опрометью бежал всегосо мной случившегося и превратился в островс развалинами, с цаплями. И ячеканил профиль свой посредством лампы.Вручную. Что до сказанного мной,мной сказанное никому не нужно -и не впоследствии, но уже сейчас.Но если это тоже ускореньеистории? успешная, увыпопытка следствия опередить причину?Плюс, тоже в полном вакууме – чтоне гарантирует большого всплеска.Раскаяться? Переверстать судьбу?Зайти с другой, как говориться, карты?Но стоит ли? Радиоактивный дождьпольет не хуже нас, чем твой историк.Кто явится нас проклинать? Звезда?Луна? Осатаневший от бессчетныхмутаций, с рыхлым туловищем, вечныйтермит? Возможно. Но, наткнувшись в насна нечто твердое, и он, должно быть,слегка опешит и прервет буренье.
"Бюст, – скажет он на языке развалини сокращающихся мышц, – бюст, бюст".
* * *
В этой комнате пахло тряпьем и сырой водой,и одна в углу говорила мне: "Молодой!Молодой, поди, кому говорю, сюда".И я шел, хотя голова у меня седа.
А в другой – красной дранкой свисали со стен ножи,и обрубок, качаясь на яйцах, шептал: «Бежи!»Но как сам не в пример не мог шевельнуть ногой,то в ней было просторней, чем в той, другой.
В третьей – всюду лежала толстая пыль, как жирпустоты, так как в ней никто никогда не жил.И мне нравилось это лучше, чем отчий дом,потому что так будет везде потом.
А четвертую рад бы вспомнить, но не могу,потому что в ней было как у меня в мозгу.Значит, я еще жив. То ли там был пожар,либо – лопнули трубы; и я бежал.
Представление
Михаилу Николаеву
Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела!Эта местность мне знакома, как окраина Китая!Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.Многоточие шинели. Вместо мозга – запятая.Вместо горла – темный вечер. Вместо буркал – знак деленья.Вот и вышел человечек, представитель населенья.
Вот и вышел гражданин,достающий из штанин.
«А почем та радиола?»«Кто такой Савонарола?»«Вероятно, сокращенье».«Где сортир, прошу прощенья?»
Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах – папироса.В чистом поле мчится скорый с одиноким пассажиром.И нарезанные косо, как полтавская, колесас выковыренным под Гдовом пальцем стрелочника жироможивляют скатерть снега, полустанки и развилкиобдавая содержимым опрокинутой бутылки.
Прячась в логово своеволки воют «і-мое».
«Жизнь – она как лотерея».«Вышла замуж за еврея».«Довели страну до ручки».«Дай червонец до получки».
Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним – меццо-сопрано.В продуктовом – кот наплакал; бродят крысы, бакалея.Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из баранапревращается в тирана на трибуне мавзолея.Говорят лихие люди, что внутри, разочарованпод конец, как фиш на блюде, труп лежит нафарширован.
Хорошо, утратив речь,встать с винтовкой гроб стеречь.
"Не смотри в глаза мне, дева:все равно пойдешь налево".«У попа была собака».«Оба умерли от рака».
Входит Лев Толстой в пижаме, всюду – Ясная Поляна.(Бродят парубки с ножами, пахнет шипром с комсомолом.)Он – предшественник Тарзана: самописка – как лиана,взад-вперед летают ядра над французским частоколом.Се – великий сын России, хоть и правящего класса!Муж, чьи правнуки босые тоже редко видят мясо.
Чудо-юдо: нежный графпревратился в книжный шкаф!
«Приучил ее к минету».«Что за шум, а драки нету?»«Крыл последними словами».«Кто последний? Я за вами».
Входит пара Александров под конвоем Николаши.Говорят «Какая лажа» или «Сладкое повидло».По Европе бродят нары в тщетных поисках параши,натыкаясь повсеместно на застенчивое быдло.Размышляя о причале, по волнам плывет «Аврора»,чтобы выпалить в начале непрерывного террора.
Ой ты, участь корабля:скажешь «пли!» – ответят «бля!»
«Сочетался с нею браком».«Все равно поставлю раком»."Эх, Цусима-Хиросима!Жить совсем невыносимо".
Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах.Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины.Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик.Глянь – набрякшие, как вата из нескромныя ложбины,размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре.Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре.
Ветер свищет. Выпь кричит.Дятел ворону стучит.
«Говорят, открылся Пленум».«Врезал ей меж глаз поленом»."Над арабской мирной хатойгордо реет жид пархатый".
Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора.Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку,и дымящаяся трубка... Так, по мысли режиссера,и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле.Из коричневого глаза бьет ключом Напареули.