* * *
Вдоль темно-желтых квартирна неизвестный просторв какой-то сумрачный мирведет меня коридор.И рукав моего пальтонемного в его грязи.Теперь я вижу лишь то,что от меня вблизи.
Еще в зеркалах живетмой неопрятный вид.Страшное слово «вперед»губы мои кривит.Скопище, сонм тенейспускается на тормозах.Только всего сильнейэлектрический свет в глазах.
Словно среди тишинывдруг заглушает криквласти теней спинызалитый светом лик,словно в затылке – леди пламень во лбу горящ,и тела всего – передмного превосходящ.
Коридор, мой коридор,закадычный в ранге владык;залитый светом взор,залитый тьмой кадык.Запертый от гостей,с вечным простясь пером,в роще своих страстейя иду с топором.
Так как еще горитздесь предо мною свет,взгляд мой еще парит,минует еще паркет,по жилам еще бежиттемно-желтая кровь,и сердце мое дрожитвозле охапки дров.
Так, как в конце веснызвуками полон лес, -в мире конструкций сныпрежний теряют вес.Так, впредь былого дыша,я пред Тобой, Господь,видимо, весь душа,да вполовину плоть.
Словно летом в тении у любви в конце,словно в лучшие дни,пот на моем лице.Так посреди бельяи у дров на видустарый и новый я,Боже, смотри, иду.
Серый на горле шарф,сзади зеркальный шкаф,что-то звенит в ушах,в страшной грязи рукав,вешалки смотрят вслед,лампочки светят вдоль.
И если погаснет свет,зажжет свой фонарик боль.
* * *
Черные города,воображенья грязь.Сдавленное «когда»,выплюнутое «вчерась»,карканье воронка,камерный айболит,вдавливанье позвонкав стираный неолит.
– Вот что нас ждет, дружок,до скончанья времен,вот в чем твой сапожокчавкать приговорен,также как мой штиблет,хоть и не нов на вид.Гончую этот следне воодушевит.
Вот оттого нога,возраст подметки для,и не спешит в бега,хоть велика земля.Так что через плечовиден беды рельеф,где белеет ещелампочка, перегорев.
Впрочем, итог разрух -с фениксом схожий смрад.Счастье – суть роскошь двух;горе – есть демократ.Что для слезы – впервой,то – лебеда росе.Вдохновлены травой,мы делаемся, как все.
То-то идут домойвдоль большака столбы -в этом, дружок, прямойвиден расчет судьбы,чтобы не только бог,ночь сотворивший с днем,слиться с пейзажем моги раствориться в нем.
На смерть Роберта Фроста
Значит, и ты уснул.Должно быть, летя к ручью,ветер здесь промелькнул,задув и твою свечу.Узнав, что смолкла вода,и сделав над нею круг,вновь он спешит сюда,где дым обгоняет дух.
Позволь же, старик, и мне,средь мертвых финских террас,звездам в моем окнесказать, чтоб их свет сейчас,который блестит окрест,сошел бы с пустых аллей,исчез бы из этих мести стал бы всего светлейв кустах, где стоит блондин,который ловит твой взгляд,пока ты бредешь одинв потемках... к великим... в ряд.
* * *
Деревья окружили пруд,белеющий средь них, как плешь,почти уже кольцом, но туттропинка пробивает брешь.В негодованьи на гостейпоследняя сосна дрожит.Но черный ручеек детейна эту белизну бежит.Внизу еще свистят, галдят,вверху – уже царит тоска.Вершины, кажется, глядятв отчаяньи на облака.Должно быть, просят темнотывечерней, тьмы ночей, -чтоб эти капельки водызабрал назад ручей.
Большая элегия Джону Донну
Джон Донн уснул, уснуло все вокруг.Уснули стены, пол, постель, картины,уснули стол, ковры, засовы, крюк,весь гардероб, буфет, свеча, гардины.Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы,хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда,ночник, белье, шкафы, стекло, часы,ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду.Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье,среди бумаг, в столе, в готовой речи,в ее словах, в дровах, в щипцах, в углеостывшего камина, в каждой вещи.В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях,за зеркалом, в кровати, в спинке стула,опять в тазу, в распятьях, в простынях,в метле у входа, в туфлях. Все уснуло.Уснуло все. Окно. И снег в окне.Соседней крыши белый скат. Как скатертьее конек. И весь квартал во сне,разрезанный оконной рамой насмерть.Уснули арки, стены, окна, все.Булыжники, торцы, решетки, клумбы.Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо...Ограды, украшенья, цепи, тумбы.Уснули двери, кольца, ручки, крюк,замки, засовы, их ключи, запоры.Нигде не слышен шепот, шорох, стук.Лишь снег скрипит. Все спит. Рассвет не скоро.Уснули тюрьмы, замки. Спят весысредь рыбной лавки. Спят свиные туши.Дома, задворки. Спят цепные псы.В подвалах кошки спят, торчат их уши.Спят мыши, люди. Лондон крепко спит.Спит парусник в порту. Вода со снегомпод кузовом его во сне сипит,сливаясь вдалеке с уснувшим небом.Джон Донн уснул. И море вместе с ним.И берег меловой уснул над морем.Весь остров спит, объятый сном одним.И каждый сад закрыт тройным запором.Спят клены, сосны, грабы, пихты, ель.Спят склоны гор, ручьи на склонах, тропы.Лисицы, волк. Залез медведь в постель.Наносит снег у входов нор сугробы.И птицы спят. Не слышно пенья их.Вороний крик не слышен, ночь, совиныйне слышен смех. Простор английский тих.Звезда сверкает. Мышь идет с повинной.Уснуло все. Лежат в своих гробахвсе мертвецы. Спокойно спят. В кроватяхживые спят в морях своих рубах.По одиночке. Крепко. Спят в объятьях.Уснуло все. Спят реки, горы, лес.Спят звери, птицы, мертвый мир, живое.Лишь белый снег летит с ночных небес.Но спят и там, у всех над головою.Спят ангелы. Тревожный мир забытво сне святыми – к их стыду святому.Геенна спит и Рай прекрасный спит.Никто не выйдет в этот час из дому.Господь уснул. Земля сейчас чужда.Глаза не видят, слух не внемлет боле.И дьявол спит. И вместе с ним враждазаснула на снегу в английском поле.Спят всадники. Архангел спит с трубой.И кони спят, во сне качаясь плавно.И херувимы все – одной толпой,обнявшись, спят под сводом церкви Павла.Джон Донн уснул. Уснули, спят стихи.Все образы, все рифмы. Сильных, слабыхнайти нельзя. Порок, тоска, грехи,равно тихи, лежат в своих силлабах.И каждый стих с другим, как близкий брат,хоть шепчет другу друг: чуть-чуть подвинься.Но каждый так далек от райских врат,так беден, густ, так чист, что в них – единство.Все строки спят. Спит ямбов строгий свод.Хореи спят, как стражи, слева, справа.И спит виденье в них летейских вод.И крепко спит за ним другое – слава.Спят беды все. Страданья крепко спят.Пороки спят. Добро со злом обнялось.Пророки спят. Белесый снегопадв пространстве ищет черных пятен малость.Уснуло все. Спят крепко толпы книг.Спят реки слов, покрыты льдом забвенья.Спят речи все, со всею правдой в них.Их цепи спят; чуть-чуть звенят их звенья.Все крепко спят: святые, дьявол, Бог.Их слуги злые. Их друзья. Их дети.И только снег шуршит во тьме дорог.И больше звуков нет на целом свете.