И СновА жертвА на огне Кричит:Вот то, что «ИСААК» по-русски значит.
Дождь барабанит по ветвям, стучит,как будто за оградой кто-то плачетневидимый. «Эй, кто там?» – Все молчит.
«Идем, Исак». – «Постой». – «Идем». – «Сейчас».«Идем, не стой». Долдонит дождь о крышу."Давай скорей! Вот так с ним каждый раз.Идем быстрей! Идем". – «Сейчас». – «Не слышу».
Дождь льется непрерывно. Вниз воданесется по стволам, смывает копоть.В самой листве весенней, как всегда,намного больше солнца, чем должно бытьв июньских листьях, – лето здесь виднейвдвойне, – хоть вся трава бледнее летней.Но там, где тень листвы висит над ней,она уж не уступит той, последней.В тени стволов ясней видна земля,видней в ней то, что в ярком свете слабо.Бесшумный поезд мчится сквозь поля,наклонные сначала к рельсам справа,а после – слева – утром, ночью, днем,бесцветный дым клубами трется оземь -и кажется вдруг тем, кто скрылся в нем,что мчит он без конца сквозь цифру 8.Он режет – по оси – ее венцы,что сел, полей, оград, оврагов полны.По сторонам – от рельс – во все концыразрубленные к небу мчатся волны.Сквозь цифру 8 – крылья ветряка,сквозь лопасти стальных винтов небесных,он мчит вперед – его ведет рука,и сноп лучей скользит в лучах окрестных.Такой же сноп запрятан в нем самом,но он с какой-то страстью, страстью жадной,в прожекторе охвачен мертвым сном:как сноп жгутом, он связан стенкой задней.Летит состав, во тьме не видно лиц.Зато холмы – холмы вокруг не мнимы,и волны от пути то вверх, то внизнесутся, как лучи от ламп равнины.Дождь хлещет непрестанно, Все блестит.Завеса подворотни, окна косит,по желобу свергаясь вниз, свистит.Намокшие углы дома возносят.Горит свеча всего в одном окне.Холодный дождь стучит по тонкой раме.Как будто под водой, на самом днетрепещет в темноте и жжется пламя.Оно горит, хоть все к тому, чтоб светугас бы здесь, чтоб стал незрим, бесплотен.Здесь в темноте нигде прохожих нет,кирпич стены молчит в стене напротив.Двор заперт, дворник запил, ночь пуста.Раскачивает дождь замок из стали.Горит свеча, и виден край листа.Засовы, как вода, огонь обстали.Задвижек волны, темный мрак щеколд,на дне – ключи – медузы, в мерном хорепоют крюки, защелки, цепи, болт:все это – только море, только море.И все ж она стремит свой свет во тьму,призыв к себе (сквозь дождь, кирпич, сквозь доску).К себе ль? – О нет, сплошной призыв к тому,что в ней горит. Должно быть, к воску, к воску.Забор дощатый. Три замка в дверях.В нем нет щелей. Отсюда ключ не вынут.Со всех сторон царит бездонный мрак.Открой окно – и тотчас волны хлынут.Засов гремит и доступ к ней закрыт.(Рукой замок в бессильной злобе стисни.)И все-таки она горит, горит.Но пожирает нечто, больше жизни.Пришла лиса, блестят глаза в окне.Пред ней стекло, как волны, блики гасит.Она глядит – горит свеча на днеи длинными тенями стены красит.Пришла лиса, глядит из-за плеча.Чуть-чуть свистит, и что-то слышно в свистесродни словам. И здесь горит свеча.Подсвечник украшают пчелы, листья.Повсюду пчелы, крылья, пыль, цветы,а в самом центре в медном том пейзажекорзина есть, и в ней лежат плоды,которые в чеканке меньше дажесемян из груш. – Но сам язык свечи,забыв о том, что можно звать спасеньем,дрожит над ней и ждет конца в ночи,как летний лист в пустом лесу осеннем.
* * *
Мои слова, я думаю, умрут,и время улыбнется, торжествуя,сопроводив мой безотрадный трудв соседнюю природу неживую.В былом, в грядущем, в тайнах бытия,в пространстве том, где рыщут астронавты,в морях бескрайних – в целом мире яне вижу для себя уж лестной правды.Поэта долг – пытаться единитькрая разрыва меж душой и телом.Талант – игла. И только голос – нить.И только смерть всему шитью – пределом.
Окна
Дом на отшибе сдерживает грязь,растущую в пространстве одиноком,с которым он поддерживает связьпосредством дыма и посредством окон.Глядят шкафы на хлюпающий сад,от страха створки мысленно сужают.Три лампы настороженно висят.Но стекла ничего не выражают.Хоть, может быть, и это веществоспособно на сочувствие к предметам,они совсем не зеркало того,что чудится шкафам и табуретам.И только с наступленьем темнотыони в какой-то мере сообщаютармаде наступающей воды,что комнаты борьбы не прекращают;что ей торжествовать причины нет,хотя бы все крыльцо заняли лужи;что здесь, в дому, еще сверкает свет,хотя темно, совсем темно снаружи...– но не тогда, когда молчун, старик,во сне он видит при погасшем светеокрестный мир, который в этот мигплывет в его опущенные веки.