* * *
Покинул во тьме постельи в темной прихожей встал.Рассвет озарил гостей,которых, признаться, ждал.Часто видел вдали.Чаще в местах пустых.Теперь вот они пришли,взяв с собой понятых.
Тихо. В двух зеркалахтри голубых окна.Тихо во всех углахреют остатки сна.Пол с потолком связав,будто бы пряжу ткут.В рамку тем самым взяввсе, что творится тут.
Тишь. Понятой прикрылдверь поплотнее, спит.Слышен лишь шелест крылредкий и стук копыт.В двух шагах от сегоснег заметает двор,Двое ищут того,кто для обоих вор.
Пусть хоть в каждой грудичто-то чужое есть,жизнь не могла пройти,не намекнув на месть.Тихо, совсем одинроюсь в горсти монет.Глядит на меня блондин,а рядом стоит брюнет.
Вот и проходит ночь.Я поднимаю взор.Оба уходят прочь.Снова смотрит во двор,как там витает снег,тот, кого не найдут,пусть хоть ищут весь векангел и дьявол тут.
* * *
Стог сена и загон овечийи дальше – дом полупустой -как будто движутся навстречутому, что скрыто темнотой.
Всего сто метров до оврага,который ткань свою прядети вскоре стены и оградупоглотит – года не пройдет.
Хозяин-ветер неопрятен,безмолвно движется в тиши,и рябь холодных перекладинграничит с пустотой в глуши.
Ушел и не спешит обратно.Все шарит меж чужих досок.А овцы трутся об оградуи осыпается песок.
Телефонная песня
Вослед за тем последует другой.Хоть, кажется, все меры вплоть до лестиуж приняты, чтоб больше той рукойнельзя было писать на этом месте.Как в школьные года – стирал до дыр.Но ежедневно – слышишь голос строгий;уже на свете есть какой-то мир,который не боится тавтологий.Теперь и я прижал лицо к окну.О страхе том, что гнал меня из комнат,недостает величия припомнить:продернутая нить сквозь тишину.Звонки, звонки. Один другому вслед.Под окнами толпа, огней смешенье...Все так же смутно там, как ощущенье,что жизнь короче на один запрет.
* * *
Шум ливня воскрешает по угламсалют мимозы, гаснущей в пыли.И вечер делит сутки пополам,как ножницы восьмерку на нули,и в талии сужает циферблат,с гитарой его сходство озарив.У задержавшей на гитаре взглядпучок волос напоминает гриф.
Ее ладонь разглаживает шаль.Волос ее коснуться или плеч -и зазвучит окрепшая печаль;другого ничего мне не извлечь.Мы здесь одни. И, кроме наших глаз,прикованных друг к другу в полутьме,ничто уже не связывает насв зарешеченной наискось тюрьме.
Ex oriente
Да, точно так же, как Тит Ливий, онсидел в своем шатре, но был незримоширокими песками окружени мял в сухих руках письмо из Рима.Палило солнце. Столько дней подрядон брел один безводными местами,что выдавал теперь померкший взгляд,что больше нет слюны в его гортани.Палило солнце. Ртутный столбик рос.И самый вход в его шатер угрюмыйпесок занес, занес, пока он думал,какая влага стала влагой слез.
* * *
Зажегся свет. Мелькнула тень в окне.Распахнутая дверь стены касалась.Плафон качнулся. Но темней вдвойнетому, кто был внизу, все показалось.Была почти полночная пора.Все лампы, фонари – сюда сбежались.Потом луна вошла в квадрат двора,и серебро и желтый свет смешались.Свет засверкал. Намек на сумрак стерт.Но хоть обрушь прожекторов лавину,а свет всегда наполовину мертв,как тот, кто освещен наполовину.
Полевая эклога
Стрекоза задевает волнуи тотчас устремляется кверху,отраженье пуская ко дну,словно камень, колодцу в проверку,чтобы им испытать глубинуи захлопнуть над воротом дверку.
Но нигде здесь не встретишь ведра,ни тарелки, ни банки, ни склянки.Пустота, ни избы, ни двора,шум листвы, ни избы, ни землянки.Сруб колодца почти до бедра,неумолчно кричат коноплянки.
Остается возможность во тьмуна веревке с шахтерской корзиной,через блок перекинув тесьму,распростившись глазами с низиной,опуститься в «бадье» самомув глубину на полет стрекозиный.
Пядь за пядью веревка из руквверх уходит, а звезд и не видно.Черный мох наползает вокругна венцы, так что все они слитнорастворяются в сумраке вдруг,меж собой разделенные скрытно.
Но до дна не достать; и темно.Вот и новый порядок смещений:приближается сверху окно.Мимо тянущих сыростью щелей,словно камень, уходит на дноотражение русских качелей.
Перевернут наперсток ведра,шум листвы – словно гомон овечий.Сруб избы достает до бедра,да и церковь здесь в рост человечий.Под ногами чернеет нора, -только ноют суставы предплечий.
Кто же ты, гулливер из лесов,распростившийся с сумрачной пущей,отодвинувший ногтем засов,но протиснуться в дверь не могущий,твердо помнящий принцип весов,но из лужи из пригоршни пьющий.