Неужели считаешь и ты(и ничто уж не сдвинет с решенья,даже вкус и окраска воды),что на дне стрекозы отраженье,как и прежде, среди темнотыодиноко лежит без движенья.
Заморозь и куски раскроши,но в осколках его не увидишь.Разведи в ней костер, осуши,но глазам не представится Китеж.Или ветром ее оглуши...Но ничем уж ума не насытишь.
Неужели, считаешь, онахолоднее и глубже колодца, -ведь поверхность не слишком темна.Но наперсток напялить придется,добираясь ладонью до дна,чтоб не смог невзначай уколоться.
Если что-то над грядкой встает,значит, каждый микрон в ней прополот.Что ж, пошарь, пусть ладонь поснуетпо грязи и почувствует холод.Там, где плоть до воды достает,дух еще и не брался за ворот.
Есть доска и найдется бревно,возвести можно крышу над частьюэтой лужи, пробить в ней окнои со всею возможною страстьюустремиться мизинцем на дно;но конек заскребет по запястью.
Где «колодец»? Дощатый этаж,облака и листва без просвета,мох, венцы, остальной антуражне дают тебе больше ответа.Где «колодец»? Молчащий пейзажнеподвижно глядит на атлета.
Где же он? Видно, там, где весызамирают, пусты, одиноки.Может, там, где во время грозыприбавляется только что влаги.Или там, где биплан стрекозыраспростер свои крылья во мраке.
Долго ищешь. Пора бы найтихоть обломок «пилотского» кресла.Пару щепок веревкой срасти -вот и крылья, лишь краска облезла...Но не сбейся в сравненьях с пути:стрекоза исчезает, исчезла.
Настоящий изгнанник с собойвсе уносит. И даже сомненьюобладанья другою судьбойне оставит, как повод к волненью.Даже дом деревянный с трубойне уступит крыльца наводненью.
Отраженья – тем более. Страхих на тусклой поверхности косит.Если плоть превращается в прах,как о том же двойник не попросит.«Уноси нас с собой на крылах».Стрекоза их, конечно, уносит.
Нет, не тот изгнанник, когов спину ветер, несущий проклятья,подгоняет, толкая его,разрывая любые объятья,в бедный мозг, где сознанье мертво,проникая сквозь ветхое платье.
Нет, не тот, кто виденьями полн,начинает тонуть в половодьях,как Назон возле сумрачных волн,ненавидящий душу и плоть их,словно бурей застигнутый челн,проклиная их ропот. Напротив.
Это тот неуемный пловец,рассекающий грудью озера,шум листвы, словно гомон овецразличающий скрытых от взора,над которым пернатый певецраспускает все краски убора.
Нет, не тот. И не тот, кто вездедаже собственной тени несносен,кто себя не встречает в водемеж верхушек листвяных и сосен.И не тот, кто рукой в пустотешарит так, что под кожею просинь.
Настоящий изгнанник – никтов море света, а также средь мрака.Тот, чья плоть, словно то решето:мягче ветра и тверже, чем влага.Кто бредет по дороге в пальто,меньше леса, но больше оврага.
Что ж. Замри и смотри в небесадо поры, когда облачным пряжамнужно вдруг превращаться в леса,становиться оврагами, скажем,набегая кустом на глаза,обращаясь к сознанью пейзажем.
В близоруком величьи своем,с коим взгляд твой к пространству прикован,скрыто чувство, что странный объем,как залог тебе долгий, дарован,что от всякой прогулки вдвоеми от смерти вдвоем – застрахован.
Звук стучит по воде, словно плеть(только брызги над ней не взлетают),проникая поверхность на треть(и круги растворяются, тают).Невозможно рубцы рассмотреть.Только тучи удары считают.
Коноплян... коноплянки кричат,и Борей заглушить их не в силах.Только срубы колодцев торчат,как дома на татарских могилах.Дует ветер, и волны мельчат,и веревки бушуют в стропилах.
В низкорослой стране ты не весьпродолжаешь упорно круженье(дом закрыт и в колодец не влезть),где помимо законов сложеньязаключается главная спесьв том, что в лужах здесь нет отраженья.
То ли слезы здесь глуше угроз,то ль на волнах других, то ли тьмоюзаглушается ропот берез.То ли тот, кто здесь бродит с сумою,ищет ос, а находит стрекоздаже осенью, даже зимою.
Стекло
Ступенька за ступенькой, дальше, вниз.В объятия, по крайней мере, мрака.И впрямь темно, куда ни оглянись.Однако же бреду почти без страха.Наверно потому, что здесь, во мне,в моей груди, в завесе крови, хмури,вся до конца, со всем, что есть на дне,та лестница – но лишь в миниатюре.Поэтому твержу, шепчу: иди.Нельзя, я говорю, чтоб кто-то мешкал,пока скрывает выпуклость груди,кто увеличил, кто кого уменьшил.Темно в глазах, вокруг темным-темно.Огонь души в ее слепом полетене виден был бы здесь давным-давно,не будь у нас почти прозрачной плоти.
Рождество 1963 года
Спаситель родилсяв лютую стужу.В пустыне пылали пастушьи костры.Буран бушевал и выматывал душуиз бедных царей, доставлявших дары.Верблюды вздымали лохматые ноги.Выл ветер.Звезда, пламенея в ночи,смотрела, как трех караванов дорогисходились в пещеру Христа, как лучи.