* * *
Дом тучами придавлен до земли,охлестнут, как удавкою, дорогой,сливающейся с облаком вдали,пустой, без червоточины двуногой.
И ветер, ухватившись за концы,бушует в наступлении весеннем,испуганному блеянью овцывнимая с нескрываемым весельем.
И вороны кричат, как упыри,сочувствуя и радуясь невзгодедвуногого, но все-таки внутриникто не говорит о непогоде.
Уж в том у обитателя залогс упреком не обрушиться на Бога,что некому вступать тут в диалоги спятить не успел для монолога.
Стихи его то глуше, то звончей,то с карканьем сливаются вороньим.Так рощу разрезающий ручейбормочет все сильней о постороннем.
* * *
Не знает небесный снаряд,пронзающий сферы подряд(как пуля пронзает грудь),куда устремляет путь:
спешит ли он в Эмпирейиль это бездна, скорей.К чему здесь расчет угла,поскольку земля кругла.
Вот так же посмертный напев,в пространствах земных преуспев,меж туч гудит на лету,пронзая свою слепоту.
Сонетик
Маленькая моя, я грущу(а ты в песке скок-поскок).Как звездочку тебя ищу:разлука как телескоп.
Быть может, с того концазаглянешь (как Левенгук),не разглядишь лица,но услышишь: стук-стук.
Это в медвежьем углупо воздуху (по стеклу)царапаются кусты,и постукивает во тьмусердце, где проживаешь ты,помимо жизни в Крыму.
* * *
М. Б.
Как тюремный засовразрешается звоном от бремени,от калмыцких усовнад улыбкой прошедшего времени,так в ночной темноте,обнажая надежды беззубие,по версте, по верстеотступает любовь от безумия.
И разинутый ротдо ушей раздвигая беспамятством,как садок для щедротвременным и пространственным пьяницам,что в горящем домуухитряясь дрожать под заплатамии уставясь во тьму,заедают версту циферблатами, -боль разлуки с тобойвытесняет действительность равнуюне печальной судьбой,а простой Архимедовой правдою.
Через гордый язык,хоронясь от законности с тщанием,от сердечных музыкпробираются память с молчаниемв мой последний пенат– то ль слезинка, то ль веточка вербная, -и тебе не понять,да и мне не расслышать, наверное,то ли вправду звенит тишина,как на Стиксе уключина.То ли песня навзрыд сложенаи посмертно заучена.
* * *
Отскакивает мглаот окон школы,звонят из-за углаколокола Николы.И дом мой маскарадный(двуличья признак!)под козырек параднойберет мой призрак.
* * *
Осенью из гнездауводит на юг звездапевчих птиц поезда.
С позабытым яйцомвисит гнездо над крыльцомс искаженным лицом.
И как мстительный дух,в котором весь гнев потух,на заборе петух
кричит, пока не охрип.И дом, издавая скрип,стоит, как поганый гриб.
* * *
Колесник умер, бондарьуехал в Архангельск к жене.И, как бык, бушует январьим вослед на гумне.А спаситель бадейстоит меж чужих людейи слышит вокругтолько шуршанье брюк.
Тут от взглядов косыхгоряча, как укол,сбивается русский язык,бормоча в протокол.А безвестный Гефестглядит, как прошил окрестснежную гладь канвойвологодский конвой.
По выходе из тюрьмы,он в деревне леснойв арьергарде зимычинит бочки веснойи в овале бадьивидит лицо судьиСавельевой и тайкомв лоб стучит молотком.
Настеньке Томашевской в Крым
Пусть август – месяц ласточек и крыш,подверженный привычке стародавней,разбрасывает в Пулкове камыши грохает распахнутою ставней.
Придет пора, и все мои следыисчезнут, как развалины Атланты.И сколько ни взрослей и ни глядина толпы, на холмы, на фолианты,
но чувства наши прячутся не там(как будто мы работали в перчатках),и сыщикам, бегущим по пятам,они не оставляют отпечатков,
Поэтому для сердца твоего,собравшего разрозненные звенья,по-моему, на свете ничегоне будет извинительней забвенья.
Но раз в году ты вспомнишь обо мне,березой, а не вереском согрета,на Севере родном, когда в окнебушует ветер на исходе лета.
* * *
Смотритель лесов, болот,новый инспектор туч(без права смотреть вперед)инспектирует лучсолнца в вечерний час,не закрывая глаз.
Тает последний снопвыше крыш набекрень.Стрелочник сонных троп,бакенщик деревеньстоит на пыльной рекес коромыслом в руке.
Псковский реестр
для М. Б.
Не спутать бы азарти страсть (не дай нам,Господь). Припомни март,семейство Найман.Припомни Псков, гусейи, вполнакала,фонарики, музей,«Мытье» Шагала.