Снег, снег летит, и хлопья льнут к трубе,к «тарелкам» льнут, к стаканам красным, к брусу,к латуни льнут, сокрывшей свист в себе,к торцу котла, к буграм разборным, к флюсу.Заносит все: дыру, где пар пищит,масленку, болт, рождает ужас точность,площадки все, свисток, отбойный щит,прожектор скрыт, торчат холмы песочниц.Заносит все: весь тендер сверху вниз,скрывает шток, сугроб растет с откоса,к кулисам льнет, не видно щек кулис,заносит путь, по грудь сокрыл колеса.Где будка? Нет: один большой сугроб.Инжектор, реверс, вместе с прочей медью,не скрипнув, нет, нырнули в снежный гроб,последний дым послав во тьму за смертью.Все, все занес. Нырнул разъезд в пургу.Не хочет всплыть. Нет сил скитаться в тучах.Погасло все. «Столыпин» спит в снегу.И избы спят. Нет-нет, не будит ключ их.Заносит все: ледник, пустой думпкар,толпу платформ заносит ровно, мерно,гондолы все, больших дрезин оскал,подъемный парк, иглу стрелы, цистерну.Заносит пульмана в полночной мгле,заносит крыши, окна, стенки, двери,подножки их, гербы, замки, суфле,зато внутри темно, по крайней мере.Пути в снегу, составы, все в снегу,вплетают ленты в общий снежный хаос,сливаясь с ним, срываясь с ним в пургу.Исчез вокзал. Плывет меж туч пакгауз.Часы – их нет. И желтый портик взятв простор небес – когда? – не вспомнить часа.Лишь две дуги карнизов тут скользят,как буквы "С", слетев со слова «касса».Исчезло все, но главный зимний звукнашел себе (пускай безмолвный) выход.Ни буквы нет на сотню верст вокруг.Но что сильней – сильней, чем страсть и прихоть?Но все молчит, но все молчит, молчит.И в самой кассе здесь не видно света,весь мир исчез, и лишь метель стучит,как поздний гость, в окно и в дверь буфета.
«Огонь и свет – меж них разрыва нет».Чем плох пример? хоть он грозит бездушьемтому, кто ждет совсем иных примет:союз с былым сильней, чем связь с грядущим...Метель стучит. Какой упорный стук.Но тверд засов, и зря свеча трепещет.Напрасно, зря. И вот уж стул потух,зато графин у входа ярко блещет.Совсем собор... Лишь пол – воды черней.Зато брега светлы, но ярче – правый...Холмы, как волны, но видней вдвойне,и там, в холмах, блестит собор двуглавый.Состав подгонишь – все блестит как снег.Холмы как снег, и мост – как будто инейпокрыл его, и как там брать разбег:зеленый там горит совсем как синий.Молчанье, тишь. Вокзал лежит в тени.Пути блестят. «Какой зажгли?» – "Как будто...как будто синий". – «Спятил». – «Сам взгляни».Взаправду в небе лютик светит смутно...Налей еще... вон этой, красной. Да...Свеча дрожит, то ту, то эту стенузалив огнем... Куда ты встал, куда?Куда спешишь: метель гремит. «На смену».
Вон этой, красной... лучше вместе с нейтерпеть метель и ночь (ловлю на слове),чем с кем живым... Ведь только кровь – красней...А так она – погуще всякой крови...Налей еще... Смотри: дрожит буфет.Метель гремит. Должно быть, мчит товарный...Не нравится мне, слышишь... красный цвет:во рту всегда какой-то вкус угарный.В Полесье, помню, был дощатый пост...Помощник жил там полный год с родными.Разбил им клумбы... все тотчас же в рост...А маки, розы – что ж я делал с ними?Поверишь – рвал, зрачок не смог снестиоскомы той – они и так уж часты.Поверишь – рвал... бросал в песок, в кусты.Зато уж там – повсюду флоксы, астры...Не верь, не верь. Куда ж ты встал? Пора?Ну что ж, ступай. Неужто полночь? Полночь.Буфет дрожит, звенит. Тебе с утра?Белым-бело... Бог в помощь... ладно... В помощь.
Метель гремит. Товарный мчит во тьму.Буфет дрожит, как лист осенней ночью.Примчался волк и поднял лик к нему.Глядит из туч Латона вместе с дочью.Состав ревет – верней, один гудоквзревел во тьме – все стадо спит – и скрежетстоит такой... того гляди, как рог,в пустой буфет громадный буфер врежет.Дрожит графин, дрожит стакан с вином,дрожит пейзаж, сползает на пол веник,дрожит мой стол, дрожит герань с окном,ножи звенят, как горстка мелких денег...А помнишь – в Орше: точно так же – ночь.Весна? весна. А мы в депо. Не вспомнил?Буфет открыт – такой, как здесь, точь-в-точь.Луна горит, и звезды смотрят в Гомель.На стрелке – кровь. А в небе – желтый свет:горит луна меж всех созвездий близких.Не грех смешать – и вот он дал в буфет,и тот повис на двух чугунных дисках.
Торец котла глядит своей звездойневесть куда, но только прочь от смерти.Котел погас. Но дым валит густой.(Сама труба нет-нет мелькнет в просвете.)Горит буфет; и буфер влез в огонь,вдвоем с луной дробясь в стекле бутылок.Трещит линоль, и к небу рвется вонь,прожектор бьет сквозь черный стул в затылок.Пылает стол, взметает дым каймубумажных штор, и тут же скатерть, вторяструе вина, в большой пролом, во тьмусквозь весь пожар бежит, как волны моря.Светлым-светло, глазам смотреть невмочь,как край стекла, залитый светом, блещет.Задев его, снаружи льется ночь,густой рекой беззвучно на пол хлещет.И щель в полу дрожит: сейчас хлебну.Не трусь! Не трусь! Трещат торцы сухие.Салат и сельдь, сверкнув, идут ко дну.Тарелки – вдрызг, но сельдь в своей стихии.Лишь ценник цел (одна цена, без слов!),торчит из волн (как грот, видавший виды).Иным пловцам руно морских валоввтройне длинней, чем шерсть овец Колхиды.И пламя – в дверь. Но буфер дверь прижал.В окно – нельзя: оттуда звезды льются.Еще чуть-чуть, и ночь зальет пожар.Столкнув яйцо, огонь вскочил на блюдце.И вплавь, и вплавь, минуя стойку, печь,гребя вдоль них своей растущей теньюк сухой стене, – но доски дали течь,буфет осел и хлещет наземь темью.