Пришла зима. Ни рыб, ни мух, ни птиц.Лишь воет волк да зайцы пляшут храбро.Стучит пешня: плотва, встречай сестриц!Поет рожок, чтоб дать мишень кентавру.
На смерть Т. С. Элиота
I
Он умер в январе, в начале года.Под фонарем стоял мороз у входа.Не успевала показать природаему своих красот кордебалет.От снега стекла становились уже.Под фонарем стоял глашатай стужи.На перекрестках замерзали лужи.И дверь он запер на цепочку лет.
Наследство дней не упрекнет в банкротствесемейство Муз. При всем своем сиротстве,поэзия основана на сходствебегущих вдаль однообразных дней.Плеснув в зрачке и растворившись в лимфе,она сродни лишь эолийской нимфе,как друг Нарцисс. Но в календарной рифмеона другим наверняка видней.
Без злых гримас, без помышленья злого,из всех щедрот Большого Каталогасмерть выбирает не красоты слога,а неизменно самого певца.Ей не нужны поля и перелески,моря во всем великолепном блеске;она щедра, на небольшом отрезкесебе позволив накоплять сердца.
На пустырях уже пылали елки,и выметались за порог осколки,и водворялись ангелы на полке.Католик, он дожил до Рождества.Но, словно море в шумный час прилива,за волнолом плеснувши, справедливоназад вбирает волны, торопливоот своего ушел он торжества.
Уже не Бог, а только Время, Времязовет его. И молодое племяогромных волн его движенья бремяна самый край цветущей бахромылегко возносит и, простившись, бьетсяо край земли, в избытке сил смеется.И январем его залив вдаетсяв ту сушу дней, где остаемся мы.
II
Читающие в лицах, маги, где вы?Сюда! И поддержите ореол:Две скорбные фигуры смотрят в пол.Они поют. Как схожи их напевы!Две девы – и нельзя сказать, что девы.Не страсть, а боль определяет пол.Одна похожа на Адама впол-оборота, но прическа – Евы.
Склоняя лица сонные свои,Америка, где он родился, и -и Англия, где умер он, унылы,стоят по сторонам его могилы.И туч плывут по небу корабли.
Но каждая могила – край земли.
III
Аполлон, сними венок,положи его у ногЭлиота, как пределдля бессмертья в мире тел.
Шум шагов и лиры звукбудет помнить лес вокруг.Будет памяти служитьтолько то, что будет жить.
Будет помнить лес и дол.Будет помнить сам Эол.Будет помнить каждый злак,как хотел Гораций Флакк.
Томас Стерн, не бойся коз.Безопасен сенокос.Память, если не гранит,одуванчик сохранит.
Так любовь уходит прочь,навсегда, в чужую ночь,прерывая крик, слова,став незримой, хоть жива.
Ты ушел к другим, но мыназываем царством тьмыэтот край, который скрыт.Это ревность так велит.
Будет помнить лес и луг.Будет помнить все вокруг.Словно тело – мир не пуст! -помнит ласку рук и уст.
1 января 1965 года
Волхвы забудут адрес твой.Не будет звезд над головой.И только ветра сиплый войрасслышишь ты, как встарь.Ты сбросишь тень с усталых плеч,задув свечу, пред тем как лечь.Поскольку больше дней, чем свечсулит нам календарь.
Что это? Грусть? Возможно, грусть.Напев, знакомый наизусть.Он повторяется. И пусть.Пусть повторится впредь.Пусть он звучит и в смертный час,как благодарность уст и глазтому, что заставляет наспорою вдаль смотреть.
И молча глядя в потолок,поскольку явно пуст чулок,поймешь, что скупость – лишь залогтого, что слишком стар.Что поздно верить чудесам.И, взгляд подняв свой к небесам,ты вдруг почувствуешь, что сам– чистосердечный дар.
Без фонаря
В ночи, когда ты смотришь из окнаи знаешь, как далеко до весны,привычным очертаньям валунане ближе до присутствия сосны.
С невидимой улыбкой хитрецасквозь зубы ты продергиваешь нить,чтоб пальцы (или мускулы лица)в своем существованьи убедить.
И сердце что-то екает в груди,напуганное страшной тишинойпространства, что чернеет впередине менее, чем сумрак за спиной.
* * *
Т. Р.
Из ваших глаз пустившись в дальний путь,все норовлю – воистину вдали! -увидеть вас, хотя назад взглянутьмешает закругление земли.
Нет, выпуклость холмов невелика.Но тут и обрывается пучок,сбегающий с хрустального станкаот Ариадны, вкравшейся в зрачок.
И, стало быть, вот так-то, вдалеке,обрывок милый сжав в своей руке,бреду вперед. Должно быть, не судьбанам свидеться – и их соединить,хотя мой путь, верней, моя тропасужается и переходит в нить.