«Лицо», не желая ставить единиц, поставило ему «нотабене».
— Очень странно! Плохо, плохо усваивают. Надо заботиться, чтоб усваивали.
И «лицо», сухо попрощавшись с учениками в учителем, вышло из класса, повторяя на ходу директору:
— На это надо обратить внимание: плохо усваивают.
— Подгурский! — почти крикнул Артемий Филатович
— Что прикажете?
— Отчего вы не отвечали, как следует? Ведь вы…
— Я знаю этот урок. Только при них сконфузился.
Он глядел дерзко, вызывающе, насмешливо торжествуя победу. В его взгляде так и читалось:
— Что? Отплатил?
У Артемия Филатовича сжимало горло.
— Ну… дождитесь экзамена.
К экзамену Подгурский, видимо, подзубрил: ему было нельзя провалится, — в этом классе он не мог сидеть два года.
Когда он вышел отвечать, — в его взгляде, дерзком, холодном, насмешливом, как всегда, было ясно написано:
— Не собьёшь, брат. Хочешь — не хочешь, а поставишь «удовлетворительно». Подучил, знаю.
Он спокойно взял билет, развернул, небрежно положил обратно на стол и хотел отвечать.
Но Артемий Филатович спросил не по билету.
Что-то такое, что происходило года два тому назад.
Подгурский смешался.
Артемий Филатович задал ещё более трудный вопрос.
У Подгурского на глазах выступили слёзы.
— Я… я… этого… не помню…
Теперь уж Артемий Филатович взглянул на него с насмешливой, язвительной, торжествующей улыбкой.
— Как же так-с? В пятый класс держите, а того, что во втором проходят, не знаете… Единица!
И он медленно поставил единицу.
У Подгурского перекосилось лицо, слёзы быстро-быстро закапали из глаз, горло перехватило.
— Артемий Филатович… как же это?.. Простите…
— Садитесь…
— Артемий…
— Садитесь…
И Артемий Филатович улыбнулся в первый раз за всё время, пока он разговаривал с Подгурским.
— Следующий.
Подгурский, пошатываясь, пошёл на своё место…
Когда Артемий Филатович на следующий день появился во дворе школы, ученики, толпившиеся около подъезда до начала экзаменов, расступились перед ним в каком-то страхе. Многие даже позабыли ему поклониться, глядя испуганными, широко раскрытыми глазами на «жирафа».
А на лестнице его встретил директор, бледный, перепуганный, взволнованный.
— Подгурский застрелился.
— Как?
— Застрелился вчера вечером. Сегодня нашли тело…
У Артемия Филатовича подкосились ноги, он прислонился к перилам, чтобы не упасть.
Бледный, как полотно, он смотрел глазами, полными ужаса, на директора:
— Как застрелился?
— Говорю вам, что застрелился… Как! Как! Как люди стреляются!
Артемий Филатович провёл рукой по лбу, словно стараясь прийти в себя:
— Я… экзаменовать не могу… у меня… голова…
Он прошёл, ничего не видя, через толпу учеников, которая широко расступилась перед ним, с ужасом глядя на страшного «жирафа».
Он шёл, сам не зная куда, зачем.
— Подгурский Алексей, ученик IV класса, застрелился.
Около свежей могилки, заваленной венками: «От товарищей», «От убитого горем отца», «От сестрички», «Внучку Алёше от бабушки», стоял на коленях, даже не стоял на коленях, а сидел на корточках, — вот, как сидят дети, надолго поставленные на колени, — Артемий Филатович и плакал, закрывши руками лицо.
Он плакал тихо, беззвучно, старческими слезами, только спина и плечи вздрагивали от тихих рыданий.
О чём плакал этот бедный, преждевременно состарившийся человек?
О чужой ли загубленной молодости?
О собственной ли загубленной, изломанной, исковерканной жизни, которая довела его до озлобления на ребёнка?
О том ли и о другом ли вместе?
О многом плачет человек, если он заплачет в сорок пять лет отроду.
Харьковская трагедия
В одном из харьковских департаментов разыгралась ужасная история.
Выключенный чиновник VII класса убил своего директора и ранил одного из начальников.
Чиновник этот был болезненно-нервным молодым человеком. Два года тому назад он даже покушался на самоубийство. У него была семья, мать, которую он очень любил, и которая видела в успешности его чиновничьей карьеры единственную гордость, радость, счастье и спасение. Чиновник плохо шёл по службе и медленно подвигался вперёд.
Он пробыл в звании чиновника VII класса 2 года — предельный срок — и ему предстояло одно из двух: или быть удостоенным звания чиновника VIII класса или убираться на все четыре стороны.