Что хорошего, полезного в жизни произошло от того, что его заставили зазубрить про этих двух персидских родителей?
Зачем он помнит это, зачем его учили этому?
Что скажет он, если сын спросит его, когда и сыну очередь дойдёт до «Дария и Парисатиды»:
— Зачем это?
Что скажет он, кроме:
— Начальство так велит!
И не будем осуждать отца, который ещё не изолгался до того, чтобы давать родному сыну педагогические ответы.
Что бы ответили мы по чистой совести, если бы нас спросили:
— Зачем мы учили и зачем мы помним всю жизнь, что «много есть имён на is masculini generis»?
Я знаю только один случай, когда исключения из 3-го склонения принесли пользу.
Это было 4-го декабря, в маленьком городке, населённом, кажется, исключительно Варварами. По крайней мере, собравшись на именины к одной из Варвар, мы никак не могли в целом городе найти ни одного музыканта. Хоть бы дворника с гармоникой! Все были разобраны по именинницам. Тогда решили танцевать под какие-нибудь общеизвестные стихи, которые все будут петь на какой-нибудь общеизвестный мотив.
Оказалось, что все гости — классики по образованию и что все мы помним лучше всего исключения из третьего склонения.
И мы танцевали кадриль, напевая на мотив: «Пропадай моя телега»:
И при слове «cucumis» какой-то семинарист, я помню, выкидывал даже какое-то особое антраша, которое называл «чисто парижским», но которого я потом в Париже не видал.
Так принесли пользу обществу исключения на is.
Но ведь нельзя же для такого случая восемь лет под ряд зубрить латинскую грамматику.
И вот семья, правдивая семья, никак не может поддержать в сыне авторитета школы. А семья, где детям лгут из педагогических целей… та тоже не может поддержать авторитета школы. Чистым, ясным детским умом и сердцем ребёнок угадывает, что ему лгут, когда говорят:
— О, это чрезвычайно важно в жизни, — знать супин от глагола «do».
И не верит.
— Что ж, брат, делать! Нужно так! Учи латынь. Потерпи, после хорошо будет!
Словно восемь лет подряд человеку рвут зубы и говорят:
— Что ж делать! Потерпи!
Каждое утро, отправляя его в школу, каждый вечер, усаживая зубрить уроки, ребёнку говорят с тоскливым видом:
— Что ж делать! Нужно! Это как служба.
Он ходит в школу, как папа — в канцелярию, и одна только мысль повергает его в изумление:
«Папа, этакая дылда, занимается по 4 часа в день, да и то орёт, что он устал. А меня, маленького заставляют сидеть по б часов, да ещё на дом дают работы. Что завопил бы папа, если бы ему прибавили ещё вечерние занятия?!»
И ребёнок инстинктивно требует даже жалованья за свою службу.
— Мама, дай мне 20 копеек!
— Это ещё что за новости!
— А я на этой неделе ни одной двойки не получил!
Он хорошо служил, — заплатите ему жалованье, не считая наград к Рождеству и Пасхе, когда он приносит четвертные отметки.
Может ли школа внушить ему другое отношение к «науке»?
На эту тему даже скучно писать.
Не будем говорить уж о «латыни» и греческом.
Раз в жизни я солгал так бессовестно, что затем 25 лет краснею.
Это было в гимназии. Нас посетил товарищ министра, погладил меня по голове и, меланхолически глядя на меня своими добрыми глазами, почему-то спросил:
— Какой язык ты больше любишь: латинский или греческий?
— Греческий! — отвечал я, желая показать, что я достоин министерской ласки.
С тех пор прошло 25 лет, а я всё ещё краснею за эту бессовестную ложь. Никогда я не врал до такой степени.
И Бог весть, какую печальную услугу я оказал моей родине.
Ведь товарищи министров совершают поездки для того, чтоб на месте ознакомиться с результатами того или другого мероприятия, реформы, системы.
Кто знает, быть может, вскоре было какое-нибудь заседание, посвящённое вопросу о классической системе. Быть может, все уже склонялись к мнению против неё, как встал товарищ министра и заявил:
— Позвольте, господа! Я сам видел гимназистов, которые очень любят классические языки и, следовательно, заниматься этими языками для них сущее наслаждение. Да, да! Я помню, например, Дорошевич Власий ужасно любит греческий язык.