И на глазах слёзы. Даже трогательно.
— Надеюсь, — говорю, — уживёмся!
— И что вы, — говорит, — милостивый государь! Меня только не обидьте!
Оказывается, она в первый раз ещё только усадьбу сдаёт.
— И не сдала бы, — говорит, — да деньги нужны. Тридцать лет за мужа, за покойника, долги плачу, — никак всех заплатить не могу!
Запивоха, должно быть, был, царство ему небесное! А она — дама благородная. Гораздо приятнее с благородной дамой дело иметь, чем с какой-нибудь дрянью.
Приехал домой, говорю:
— Хозяйка будет у нас почтенная, благородная особа. Радуйтесь!
Все радовались. Кока даже из окна от радости выпрыгнул. Хорошо, что мы живём в первом этаже.
18-го апреля.
Надо ковать железо, пока горячо. Сегодня были у нотариуса, контракт на лето сделали. Деньги пришлось дать все вперёд. Вдова просила. Ей очень нужны. Дал.
— Благодарю вас, — говорит, — каково это на старости-то лет от посторонних людей одолжения получать!
И у самой на глазах слёзы. Фу-у, ты, чёрт! Сам чуть было не прослезился. Так трогательно.
— Усадьба, — говорит, — зато полная чаша!
Это и хорошо. Поедем в полную чашу.
2-го мая.
Приехали в полную чашу. Разбираемся. Вдова приезжает завтра.
3-го мая.
Вдова приехала.
— Устроились? — спрашивает.
— Устроились! — говорим.
— Ну, вот я и рада!
А сама вдруг как разрыдается.
Что это с ней?
4-го мая.
Вдова вчера весь день плакала и сегодня плачет.
5-го, 6-го, 7-го мая.
Вдова всё ещё плачет.
Ходили осведомляться, что с ней.
— Ах! Не обращайте, — говорит, — внимания!
Оно, конечно. Хотя ежели за тоненькой перегородкой целый день ревут, — трудно не обращать внимания.
Сегодня ночью со вдовой были истерические припадки. Хохотала на весь дом.
Жена ходила успокаивать.
— Не обращайте, — кричит, — внимания! Не обращайте внимания! Что вам за забота? Вы заплатили деньги, и наслаждайтесь себе жизнью!
Гм. Насладишься!
8-го мая.
Вдова приходила с извинением.
— Я, — говорит, — вас, кажется, обеспокоила. Пожалуйста, не сердитесь. Это всё нервы. Тяжело, знаете, смотреть, как в дедовском гнезде чужие люди хозяйничают. Непривычка!
И опять в слёзы.
— Думала ли, — говорит, — гадала ли! Сама, словно из милости, в двух комнатках должна жить. В этих, — говорит, — комнатках при матушке покойнице Палашка кривобокая да Аграфена дурочка за Христа ради жили. А при дедушке покойнике Максим-дуралей его, да Афимья-карлица, да старая сука слепая легавая помещались. А теперь я должна жить!
Разливается.
Что ей сказать?
— На всё, — говорю, — сударыня, воля Божья.
— А всё, — говорит, — муж-покойник, не тем будь помянут. Шесть раз я его только и видела. Первый раз на вечере, когда он меня из родительского дома после мазурки увозил. Другой раз после венца с неделю дома прожил, всё ружья чистил. А потом за 20 лет только три раза домой и наезжал, всё с цыганами пропадал. Один раз приехал, по переносице меня ударил, другой раз приехал шёлковую фабрику строить, — а у нас о шёлке-то и помину никакого. Не знаю уж, откуда он хотел его доставать. Именье для этого заложил. А третий раз — пьяный. В четвёртый же раз уж его привезли. — «Вот, — говорит, — Мари, помирать к тебе приехал. Много я перед тобой виноват. Жил далеко, а помирать, всё-таки, к тебе приехал.» Нога у него была переломлена, рука вывихнута, голова чем-то прошиблена и в белой горячке. Ругался так, что ужас. Разве мне приятно?
— Н-да, — говорю, — сударыня, это точно! Супруг ваш был поведения предосудительного!
Встала:
— Дворянин, — говорит, — он был! Чтоб дворянина судить, надо дворянина понимать, милостивый государь! Дворянина не всякий, милостивый государь, понять ещё в состоянии!
Встала и вышла.
Действительно, чёрт его поймёт! Пьянствовал всю жизнь, а я теперь из-за него не спи!
9-го мая.
Всё уладилось. Вдова мне оскорбление дворянина, её мужа, простила. Пила у нас кофе. Была в умилённом состоянии.
— Ах, — говорит, — каждая-то мне здесь вещичка знакома и дорога! Среди этих стульев моя жизнь протекла! Вот, — жене говорит, — этот стульчик, на котором вы теперь сидите, на нём бабушка Анфиса Львовна скончалась. Так же вот, как вы, у окошечка сидела. Не хуже вас, кофе пила. И вдруг откинулась на спинку — и хлоп. Испустила дух.
Жена встала. Ей сделалось нехорошо.
— А вот на этом, — мне говорит, — диванчике, на котором вы теперь сидите, дединька Анисим Иваныч скончались. Долго мучился старик! Он сначала на кровати лежал, — вот где вы теперь спите. «Хочу, — говорит, — на той же кровати помереть, где прадед мой помер». На той-то кровати, где вы спите, его прадеда крепостные ночью зарезали. Ну, ему было и приятно. Но потом его для воздуха сюда на диван перенесли. Здесь он и помер. Вот на том столе, где вы обедаете, он и лежал. Шесть дней лежал, — распутица была, поп не мог приехать, хоронить было некому. Всё в этом доме достопримечательное! Вот и на этом кресле, где теперь ваш Кокочка балуется… Не балуйся, Кокочка, на кресле! Здесь дяденька Владимир Петрович помер!