— Вижу. Но, может быть, она сама ужасно виновата.
Лицо жены, привыкшее к гриму, было бледно, как бывало обычно после спектакля, после умывания в артистической, и я впервые отчетливо увидел две незнакомо остренькие морщинки, не тронутые тоном, возле ее накрашенных губ, колечком захвативших сигарету.
Она не сказала больше ни слова. Она курила, выпуская дым к ветровому стеклу, и задумчиво сбивала пепел длинным розовым ноготком.
Я тоже молчал, изредка осторожно косясь на жену, ибо любил и ревновал ее без памяти, независимо от двадцати прожитых вместе лет, и, пораженный, убитый этими двумя остренькими морщинками у ее губ, неожиданной загадочной фразой, думал, что все-таки она предала меня с кем-то или предаст в некий черный день, — и было мне неприютно, как будто неподалеку усмехалась нам обоим одинокая старость.
Ночной разговор
В конце спящего вагона было открыто окно, занавеска, подхваченная ветром, щелкала, стучала по стене, а он, сильно выпивший, стоял в коридоре на сквозняке, держал в одной руке куриную ножку, тер ею о пижаму, другой нелепо размахивал и кричал в лицо тусклому молодому человеку, покачивающемуся с каблуков на носки и уныло икающему:
— В-вы — молодежь, у вас энергии больше, у нас опыта! Ежели бы вместе соединить, не было бы з-заноз всяких! А то занозы в нашей жизни острые бывают! Она, заноза, организму до смерти повредить не может, а боль приносит! Верно или нет, спрашиваю?
— Дядь Петь, не влезай в дрязги, нервы береги, по науке — и… все! Ты ку… курочку покушай.
А тот, краснолицый, уже сердито суживая щелочки глаз, тыкал куриной ножкой молодому человеку в грудь, с горячей досадой доказывал крикливо:
— Ни жрать, ни есть я не хочу! Я тебе об чем толкую? О философии. А ты об чем мне! О пузе. Есть разница или нет разницы?
Они вошли в свое купе, стукнула дверь, приглушила голоса.
Детская ссора
Однажды я слышал, как две девочки лет шести кричали одна другой в ссоре:
— А у меня папа есть! Живой!
— А у тебя дедушка умерлый!
Какая все-таки была в детской ссоре наивная жестокость, суть которой в этом возрасте понять невозможно.
Взгляд
Я видел это на пригородной танцплощадке. Веселый, горбоносый, гибкий, с фиолетовым отливом черных глаз, он пригласил ее танцевать с таким зверским жадным видом, что она испугалась даже, глянув на него жалким, растерянным взглядом некрасивой девушки, которая не ожидала к себе внимания.
— Что вы, что вы?
— Раз-решите? — повторил он настойчиво и показал крупные белые зубы деланной улыбкой. — Мне будет оч-чень приятно.
Она оглянулась по сторонам, как в поиске помощи, быстро вытерла платочком пальцы, сказала с запинкой:
— Наверно, у нас ничего не получится. Я плохо…
— Ничего. Пр-рошу. Как-нибудь.
Он танцевал бесстрастно, щегольски и, полный холодного высокомерия, не глядел на нее, она же топталась неумело, мотая юбкой, нацелив напряженные глаза ему в галстук, и вдруг толчком вскинула голову — вокруг перестали танцевать, выходили из круга, послышался свист, за ними наблюдали, видимо, его приятели делали замечания с едкой насмешливостью, передразнивали ее движения, трясясь и корчась от смеха.
Ее партнер каменно изображал городского кавалера, а она все поняла, всю непростительную низость красавца партнера, но не оттолкнула его, не выбежала из круга, только сняла руку с его плеча и, ало краснея, постучала пальцем ему в грудь, как обычно стучат в дверь. Он, удивленный, склонился к ней, поднял брови, она снизу вверх медленно посмотрела ему в зрачки с непроницаемо-презрительным выражением опытной красивой женщины, уверенной в своей неотразимости, и ничего не сказала. Мне показалось, он переменился в лице, потом отпустил ее и в замешательстве чересчур вызывающе повел к колонне, где стояли ее подруги.
У нее были толстые губы, серые, большие, как бы погруженные в тень диковатые глаза. Да, она была бы некрасивой, если бы не темные длинные ресницы, почти желтые ржаные волосы и тот взгляд снизу вверх, преобразивший ее в красавицу и навсегда оставшийся в моей памяти.
Огонек
В лесу стояла огненная тишина осеннего заката.
Мне слышно было, как отрывались листья с осин и долго плавали в потемневшем воздухе.
Потом я шел низиной, уже вечерней, утонувшей впотьмах, а впереди на крутой насыпи неподвижно чернели товарные вагоны, в просветах меж колес колюче заблестели ранние звезды.