Ты сравниваешь? — Сравнивай! Быть может,
Я хуже их. Но, значит, ты лгала,
Когда шептала, что тебя тревожит
Апрельская моих порывов мгла,
Что лишь моя любовь тебя стреножит,
Что лишь она тебе стальные вложит
И повелительные удила.
Лгала? — Пусть так. Но, значит, не посмела…
16. XI.1922
«Над моей кроватью сонной…»
Н.М.
Над моей кроватью сонной
После долгих-долгих лет
Снова сталью вороненой
Голубеет пистолет.
Помню, как снега белели
И в морозной тишине
Ожидание дуэли
Обжигало душу мне;
Помню сломанные ветки
На сугробе золотом
И пружинный зуб гашетки
Под уверенным перстом.
Хорошо на грань поставить
Тридцать лет и тридцать книг,
Хорошо всю жизнь заплавить,
Как в кристалл, в гремучий миг!..
Может быть, и повторится
Сон давно ушедших лет:
Звонко щелкнув, разрядится
Бирюзовый пистолет.
Пуншевою злобой взмылит
Злоба радостная рот,
Если, раненный навылет,
Враг бескостно упадет.
Если даже сам я буду
Этот враг, то и тогда
Всю мою тоску избуду,
Побеждая навсегда!
21. XII.1922
ПИСЬМО
Наварен тягучий сургуч
Запонкой золотою;
Скрипичного имени ключ
В нем легкою лег чертою.
По просветам ровных строк
Музыку чую в конверте.
Но — заревой ли рожок
Или валторны смерти?
Падает каждый напев,
Сердцу дает подножку…
Пальцы, захолодев,
Надламывают лепешку.
1922
«Прозрачная резервуаров медь…»
Прозрачная резервуаров медь.
Хрустальных чечевиц водоворот.
И накаленный колпачок звенеть
Над синим языком не устает.
И клюквовой пластиною стекло
Переградило световой полет,
И красное сиянье потекло
Тугой струею в черный небосвод.
Планетой раскаленною маяк
В междупланетной пустоте повис –
И рухнет, ринется сейчас во мрак,
С белокалильным звоном рухнет вниз.
1923 (?)
«В голубой, как воздух, воде лимана берег…»
В голубой, как воздух, воде лимана берег;
Ракушкой ребристой насыпан берег;
Вдалеке мерцает рыбачий парус, –
Тихое море.
Налегай на весла! Разгоним лодку!
За кормою пенно воронка вьется;
И с шуршаньем хрупким, качнувшись, лодка
Врезалась в берег.
И сидим недвижно. Недвижно солнце.
Золотою шерстью вспухает туча.
Слушай. Слышишь? — выстрел далекий лопнул.
Нет… Не Эллада!
1923 (?)
«Акации, голубизна и зной…»
Акации, голубизна и зной,
И море неподвижно, как литое.
Мы задыхаемся в застылом зное
Под вылинявшим голубым стеклом,
Над этой жидкой голубою солью…
Где пресной взять? Безводен солончак,
Нет угля, не дымится опреснитель,
Клоаки пересохли и полны,
И облака акацийного духа
Пропитаны ужиным смрадом их.
Весь город бредит, и кладут в больницах
На лоб тифозным вместо льда чугун,
И шепотят в церквах, что лето — мститель
За дерзкий бунт, за этот красный флаг.
Лишь кое-где горластый кран пожарный
Начнет сочиться медленно и скупо,
И вмиг к нему слетается, толкаясь,
Двухдневной жаждой истомленный люд.
Кувшины, ведра, чайники, баклаги
Горят глазурью, блещут хрусталем;
Тот, кто набрал, бредет, как паралитик,
Как дароносицу несущий поп, –
Не расплескать бы драгоценной влаги!
Иссяк источник, не хватило всем;
Плач, жалобы, пузырный всплеск удара,
Секретный шепот, что «пошла в порту»;
И вдруг в голубизне литой и душной
Крутой струей восходит медный дым.
Пожар! Еще пожара не хватало…
1923
«Белый дом, большой и ровный…»
Белый дом, большой и ровный,
Над ракушечною дюной.
В чисто вымытые окна
Бьется ветер и закат.
Посредине дверь открыта
На балкон полуаршинный,
И в гостиной старой люстры
Блекло блещут хрустали.
Целый день брожу по дюне,
Целый день гляжу на окна:
Я из окон этих слышал
Медной скрипки медный звук.
Неужели та старуха
В кружевной, в крутой наколке
Ревматической рукою
Заставляет петь смычок?
Неужели в старом сердце
Вместо помыслов о гробе
Есть такая буря скорби,
Сумасшедшей страсти взмыв?
Неужели Страдиварий
Палисандровою скрипкой
Перевесил гроб дубовый
На решающих весах?
Тишина в тяжелом доме.
Гуще ветер в небе темном.
Дробной галькой сыплет море, –
И такая пустота!
Поменяться бы судьбою,
Холод свой отдать за старость,
За клокочущую скрипку,
За бунтующую боль!