1924
«Всё, что надо, есть: и лампа…»
Всё, что надо, есть: и лампа,
И бумага, и тишина, –
Что же гипсовая немота
Заливает мои слова?
Да ведь если они и мертвы,
Если надобен слепок с них,
Неужели скульптор не понял,
Что заливает он пустоту?
Что когда он разымет глыбку,
То неровный крохкий провал
Зазияет, как могилка,
В слишком встряхнутом кирпиче?
И тогда — пусть кличут звоны,
Пусть христосуются вокруг, –
Самый старый вздохнет и скажет:
«А кому-то уже пора!»
1924
«Зачем приносишь на твердых ботфортах…»
Зачем приносишь на твердых ботфортах
Песок голубой с далеких пляжей,
На пробковом шлеме зачем мерцает,
Как будто ветром полна, кисея?
В углу моем темном жучок стрекочет
В старинных книгах, в тугих переплетах,
Мне здесь уютно, здесь я пригрелся,
И ровною ниткой свивается жизнь.
Ты помнишь: смеющийся чревовещатель
Откидывал крышку с пустой шкатулки,
И кто-то кричал, бормотал оттуда:
«Оставь, закрой же, я здесь привык».
1924
К ПОРТРЕТУ А.О. РОССЕТИ
На вдумчивом не потускнел портрете
Огромных глаз прозрачный черный мед…
О ласточка, о милая Россети,
Не досягнул к нам легкий твой полет.
Жуковскому твой смех звучал приятно,
Пред Пушкиным твои уста цвели.
И думал я не раз: как благодатно
Ты заменить могла бы Натали.
Но, слушая капризный лепет Музы,
Как трезво, как спокойно знала ты:
Не для тебя любовные союзы
С любовниками вечной красоты.
Бедняк услышал вздох твой, страстью пьяный…
Кому тебя за это осудить?
Друг Пушкина, для нас ты будешь жить,
Как для него, — красой смуглорумяной.
1924
«О книжный плен! Истаял год, как льдина…»
О книжный плен! Истаял год, как льдина.
Полнее папки и пестрей тетради, –
И сны гудят суровым сквозняком,
Последний пепел унося в просторы.
Уходит жизнь, но остается книга…
Да, кто, когда, глядя на полки шкафа,
Помыслит, что их урны уставляют,
И, взяв мою и прочитавши имя,
Помыслит, что и я когда-то жил?
30. III.1925 (?)
ТРУБКА
Этот корень виноградный,
Узловатый и тугой,
Я схвачу рукою жадной
И конец прижму ногой.
Мы поборемся упорно
У зазубренной скалы,
Над которою просторно
В небе плавают орлы.
Я сломлю его крутую,
Туго скрученную плоть,
Чтобы трубку золотую
Изогнуть и проколоть.
Чтобы горький дым табачный
Взвился в небо вдоль скалы,
Где плывут в простор прозрачный
Равнодушные орлы.
Чтоб хоть в этих фимиамах
Мне прославить удалось
Всех высоких и упрямых,
Презирающих насквозь.
1925
«Умолк вечерний дождь. И горних облак вязь…»
Умолк вечерний дождь. И горних облак вязь
Пылает в воздухе промытом.
Матрос налег на руль. Упруго накренясь,
Бриг двинулся, дрожа бушпритом.
А буревестники над пепельной волной,
Скользя, стеклянным кличут кликом,
Но мысли мерные рокочут надо мной
О непреклонном и великом.
Да, воскресить, друзья, великолепный бред,
Сны о Колхиде несравненной,
И золотым руном, как знаменем побед,
Отяготить корабль надменный!
Необозримые потом проплыть моря
И, руль направя к землям старым,
В родимой гавани повергнуть якоря,
Гордясь богатством и загаром!..
И расступается пред водорезом Понт,
Музыка ветра мачту клонит,
И бронзовым зерном, расплавя горизонт,
Закат ссыпается и тонет…
Друзья! Созрела жизнь! Уже прошел июль,
И нам одна осталась вера:
Мы жаждем подвига. Мы нажимаем руль –
Как бы гашетку револьвера!