— Пусти меня в сердце, снегурка!
— Царевич, там холодно, лед:
Прелестная белая шкурка
Не греет, тепла не дает.
Но сердце растаяло. Розы
Непрочны в стране ледяной,
И крупные женские слезы
Катились одна задругой.
И как в Мариинском театре —
Средь белых деревьев зимы
Вдруг нежная музыка смерти
И розовый снег… Это — мы.
59. «Рассеянно томясь в заботах дня…»
Рассеянно томясь в заботах дня,
Ты улетаешь ночью от меня
И на свету, с дороги голубой
Ты возвращаешься в слезах домой.
Навстречу отрываясь от стола,
Я спрашиваю: — Где же ты была?
Где пропадала ты? На небесах?
Но почему вернулась ты в слезах?
Ломая руки, слыша чей-то зов,
Не находя в рассказе нужных слов,
Ты вспоминаешь медленно, с трудом,
Какой-то белый и высокий дом,
Какие-то далекие холмы,
Туманные деревья у воды.
Ты говоришь: — Я видела страну,
Похожую на райскую луну.
Я видела, как с неба падал снег
На берега огромных черных рек.
Я слышала в морозной тишине
То музыку, то долгий плач во сне.
Но не могу припомнить я, увы,
Названье этой призрачной страны.
Быть может, то Россия или рай,
Такой прекрасный и печальный край…
60. «Свинцовые пчелы…»
Свинцовые пчелы
И славы закат.
Балетные школы.
Зима. Петроград.
Единственный город
Ко сну отходил,
К любви, в этот холод
Гранитных могил.
Кружилась от этой
Любви голова,
И черною Летой
Казалась Нева.
Там редкостью нежной
Вдруг сделался хлеб,
На муз неприлежных
Разгневался Феб,
Там гибелью сонно
Весь воздух дышал
В пустыне колонных
И зрительных зал,
Там к северной розе
Слетала весна,
Но в мраморной позе
Уснула она.
Любовь! На пороге
Столицы — чума,
И нас на дороге
Застигла зима.
Я холод дыханьем
Своим согревал,
Я в ночь расставанья
Очей не смыкал.
Хрустальной могилой
Стал город пустой,
И ты говорила,
Прощаясь со мной:
— Не плачьте! Средь бури
Мы только листы,
Быть может, на небе
Увидимся мы…
И пел за горами
Вокальный рожок.
Что сталось там с вами,
Прелестный цветок?
61. «Не сабля, а шпага…»
Не сабля, а шпага,
Не степь, а колонны.
Печальная сага
Об армии конной,
Ушедшей за Дон.
А волосы — лен.
И плач Ярославны
Над русским Ареем,
И Пушкин, в дубравных
Усадьбах лелеем,
И солнце в татарском
Плену ледяном
Над зимним ломбардским
Тяжелым кремлем.
Морозы и зимы,
Сонет и сенат,
И Третьего Рима
Мильоны солдат.
Прекрасная Дама
На каждой строке —
То черная яма,
То роза в руке.
Мы в этом прекрасном
С рожденья живем
В том воздухе страшном,
Где небо и гром.
Мы бредим во имя
Спасенья в аду
И сладкое имя
Мы шепчем в бреду.
СТИХИ О ЕВРОПЕ (1937)
62–65. ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ
1. «Европа, ты зябким и сирым…»
Европа, ты зябким и сирым
Летишь голубком, но — куда?
С непрочным и призрачным миром
Прощаешься ты навсегда.
На фоне большого заката
Уходит корабль в океан.
Вот за воркованье расплата,
За музыку и за туман!
Ты руки ломаешь от горя,
Но бык увлекает тебя
В пределы печального моря,
О легкой победе трубя…
2. «Ты думала только о хлебе…»
Ты думала только о хлебе,
А мы все гадали вдвоем,
Где кончится счастье: на небе
Иль, может, в аду ледяном?
И, страшной дороги не зная,
Ты смотришь сквозь слезы: вот-вот,
То Африка детского рая,
То скалы Гренландии, лед.
Жаль бросить беглянке амбары,
Овец, виноградники, сад
И ферму, где жмут сыровары
Сыры, и коровы мычат,
И вид из окошка привычный
На поле, на рощу дубов,
На скучный и меланхоличный
Пейзаж европейских холмов.
Но в пар превратилось дыханье,
Посыпали землю снежком,
И роза — цветок расставанья —
Вдруг стала морозным цветком…
3. «Не зная причины — томиться…»
Не зная причины — томиться.
Не слыша ответа — взывать.
В далекое небо ломиться
И о невозможном вздыхать.
Так Лермонтов в узком мундире
Взывал, задыхался от слез.
Так ангел летал и в эфире
В объятиях душу к нам нес.