Над кружкой пива в пене белой
Качают головой слегка:
— Ну свинопасово ли дело
Смотреть весь день на облака?
5
Зачем ты землю посетила,
Неосторожная душа?
Ты крылышки свои спалила,
На смертный огонек спеша.
Барахтаясь в пучине жалко,
Блуждая средь земных древес,
В потемках сберегла весталка
Кусочек голубых небес.
И у свиных корыт в лачуге,
Недосыпая, впопыхах,
Вся надрываясь, вся в натуге,
Пася блудливый скот в дубах,
Ты плакала над миром целым,
Ты научилась ремеслу
Слепить глаза над божьим делом,
Спать золушкою на полу.
О, никогда бы не смогла ты
Без этих золушкиных рук,
Мозолистых и красноватых,
Быть первою из божьих слуг.
6
И в этом призрачном пареньи
Над грубым глиняным комком.
Трудясь над миром в упоеньи —
Над упоительным цветком,
Ты, как в огромной черной розе,
В эфирной ночи ледяной
Утонешь жадно на морозе
Трудолюбивою пчелой.
И все ж нам жаль земли — терзаний,
Земных прекрасных мук, трудов
И бурь в житейском океане,
Веселых дымных очагов.
Как жаль душе земных товарок —
Румяных женщин, синих глаз!
Теперь мы смотрим на овчарок.
На облака в последний раз.
Ах, мы бросаем без охоты
Тот пасторальный маскарад,
Те беспокойные заботы,
Когда у равнодушных стад
Над маленьким комочком глины,
В стихийных ветряных лесах,
Под хрюканье, под рев звериный
Мы думали о небесах.
Париж. 1927
44. Поэма о мышеловке — Воля России. 1930. № 4. С. 320–327. С дополнительными строфами после строф: 7 («И в фургонах, в пахучей / Деревенской пыли / Ищем благополучий / По дорогам земли»), 21 («Честный автор намерен / Рассказать наконец, / Как был жребий неверен / Запылавших сердец»), 32 («А поэтам в зефирах / На большой высоте / Жить в холодных квартирах, / Умирать в нищете»), 33 («Все упорствуем, пишем / Пухлый ворох стихов, / Солнце всходит по крышам / С пением петухов»), а также с разночтениями в строках 8 («Разлучает судьба»), 20 («Темный воздух земной»), 21 («Буржуа и баронам»), 53 («Стала вдруг золотою»), 55 («Ватною бородою»), 84 («Рощи и семена»), 91 («Лишь кишечника вялость»), 96 («Он воспеть захотел»), 132–133 («Но кому в наше время / Нужен лепет небес»),
Юрий Мандельштам, рассуждая о молодой поэзии в эмиграции, обильно цитировал «Поэму о мышеловке» и пытался выводить общие закономерности: «Первая черта, характеризующая для меня нового поэта, это ощущение катастрофичности и неслучайности того, что произошло с миром, с Россией, с нами. <…> Обрушившаяся на нас “арктическая ночь” уже не представляется поэту ни неодолимым незаслуженным бедствием, ни все уничтожающим и потому желанным забвением. Она воспринимается как тяжелый, но необходимый искус, который надо пройти родившемуся на нашей земле человеку. <…> Это отношение к жизни, к страданиям и к самой смерти как к некоему сужденному нам опыту и является, по-моему, второй, уже вполне оригинальной чертой современной поэзии» (Мандельштам Ю. О новой поэзии // Молва. 1933.19 февраля. № 41 (264). С. 4).
45. Городское («В квадратах городской природы…») — Последние новости. 1929. 26 января. № 2866. С. 3. Под названием «Городская поэма», с многочисленными изменениями и дополнениями, разбивкой на 3 нумерованных раздела и 17 строфами вместо 13, ниже приводится полностью:
ГОРОДСКАЯ ПОЭМА
1
В квадратах городской природы,
В автомобильной суете
Мечтательные пешеходы
Глядят на небо в тесноте.
Вздыхают стриженые музы
В коротких юбках до колен
И, как зеленые медузы,
Влекут ликеры души в плен.
Мы смотрим: страшный воздух тает
В дыму табачном, на весу,
Дыхания нам не хватает,
Мы заблудились, как в лесу —
В стихии водяной хрустальной,
При электрической луне,
Мы — в раковине музыкальной
Под небом розовым, на дне,
А за углом, как мхи морские,
В кругах туманных фонарей,
Стоят деревья городские
В бесплодной черноте ветвей.
И в призрачном линейном гае,
В стеклянном воздухе густом
Ползут последние трамваи
И огибают белый дом.
2
В кинематографе, в тумане,
В мерцаньи пепельных древес
Ковбои скачут на экране,
Но скучно нам в стране чудес.
На лестнице чужого дома,
Взлетевшей в небо, как спираль,
Нас женский голос незнакомый
Волнует, и гремит рояль;
И в жарких дансингах нелепых,
В трамвае, в городских садах.
За карточным столом, в вертепах
И в подозрительных домах
Мы ищем Вас в лесу хрустальном,
Руками ловим смутный дым,
В переполохе театральном
Растерянно на мир глядим.
И в этой трепетной погоне,
Как пепел на ветру сквозном.
Сложив корабликом ладони,
Кусочек неба бережем.
3
Вы правы, страшный воздух тает.
На подрисованных глазах
Горошинами замерзают
Потоки слез… Уже в садах
И в скверах, как в огромных клетках,
Среди муниципальных роз,
Щебечут воробьи на ветках,
Кричит в предместье паровоз.
Но за стеклом автомобильным
Свинец голубоватых век
Нас давит холодом могильным,
Так расстаемся мы навек.
Что делать нам с любовным тленьем —
Мы странный, мы смешной народ:
Пусть с электрическим гуденьем
Вас лифт на небо унесет,
Чтоб снова мы могли в туманах
Томиться на пустой земле,
Захлебываться в океанах —
В огромной голубой петле.
Любовь предела не желает,
В стесненьи тлеет, как огонь.
Щетиною не обрастает,
Просвечивает, как ладонь.
46. «Как нам распутать паутину…» — Воля России. 1929. № 3. С. 33. С разночтениями в строках 6 («Затмилась синева небес»), 14–15 («С блаженным миром голубым, / Охотницы небесной руку»), 18 («Но и на кухонном огне»), 20 («Мы слышим в лунной тишине»).