Под утро, дымкою повитый, По усмирившимся волнам Поплыл баркас полуразбитый К родным песчаным берегам.
Встречали женщины толпою Отцов, мужей и сыновей. Он миновал их стороною, Угрюмой поступью своей
Шел в гору, подставляя спину Струям холодного дождя, И на счастливую картину Не обернулся уходя.
4
Изломала, одолевает Нестерпимая скука с утра. Чью-то лодку море качает, И кричит на песке детвора.
Примостился в кофейне где-то И глядит на двух толстяков, Обсуждающих за газетой Расписание поездов.
Раскаленными взрывами брызжа, Солнце крутится колесом. Он хрипит сквозь зубы: Уймись же! И стучит сухим кулаком.
Опрокинул столик железный. Опрокинул пиво свое. Бесполезное - бесполезно: Продолжается бытие.
Он пристал к бездомной собаке И за ней слонялся весь день, А под вечер в приморском мраке Затерялся и пес, как тень.
Вот тогда-то и подхватило, Одурманило, понесло, Затуманило, закрутило, Перекинуло, подняло:
Из-под ног земля убегает, Глазам не видать ни зги Через горы и реки шагают Семиверстные сапоги.
1922-1923
БЕРЛИНСКОЕ
Что ж? От озноба и простуды Горячий грог или коньяк. Здесь музыка, и звон посуды, И лиловатый полумрак.
А там, за толстым и огромным Отполированным стеклом, Как бы в аквариуме темном, В аквариуме голубом
Многоочитые трамваи Плывут между подводных лип, Как электрические стаи Светящихся ленивых рыб.
И там, скользя в ночную гнилость, На толще чуждого стекла В вагонных окнах отразилась Поверхность моего стола,
И проникая в жизнь чужую, Вдруг с отвращеньем узнаю Отрубленную, неживую, Ночную голову мою.
1923
x x x
С берлинской улицы Вверху луна видна. В берлинских улицах Людская тень длинна.
Дома - как демоны, Между домами - мрак; Шеренги демонов, И между них - сквозняк.
Дневные помыслы, Дневные души - прочь: Дневные помыслы Перешагнули в ночь.
Опустошенные, На перекрестки тьмы, Как ведьмы, по трое Тогда выходим мы.
Нечеловечий дух, Нечеловечья речь И песьи головы Поверх сутулых плеч.
Зеленой точкою Глядит луна из глаз, Сухим неистовством Обуревая нас.
В асфальтном зеркале Сухой и мутный блеск И электрический Над волосами треск.
1923
AN MARIECHEN
Зачем ты за пивною стойкой? Пристала ли тебе она? Здесь нужно быть девицей бойкой Ты нездорова и бледна.
С какой-то розою огромной У нецелованных грудей А смертный венчик, самый скромный, Украсил бы тебя милей.
Ведь так прекрасно, так нетленно Скончаться рано, до греха. Родители же непременно Тебе отыщут жениха.
Так называемый хороший, И вправду - честный человек Перегрузит тяжелой ношей Твой слабый, твой короткий век.
Уж лучше бы - я еле смею Подумать про себя о том Попасться бы тебе злодею В пустынной роще, вечерком.
Уж лучше в несколько мгновений И стыд узнать, и смерть принять, И двух истлений, двух растлений Не разделять, не разлучать.
Лежать бы в платьице измятом Одной, в березняке густом, И нож под левым, лиловатым, Еще девическим соском.
1922
x x x
Было на улице полутемно. Стукнуло где-то под крышей окно.
Свет промелькнул, занавеска взвилась, Быстрая тень со стены сорвалась
Счастлив, кто падает вниз головой: Мир для него хоть на миг - а иной.
1923 * * *
Нет, не найду сегодня пищи я Для утешительной мечты: Одни шарманщики, да нищие, Да дождь - все с той же высоты.
Тускнеет в лужах электричество, Нисходит предвечерний мрак На идиотское количество Серощетинистых собак.
Та - ткнется мордою нечистою И, повернувшись, отбежит, Другая лапою когтистою Скребет обшмыганный гранит.
Те - жилятся, присев на корточки, Повесив на бок языки, А их из самой верхней форточки Зовут хозяйские свистки.
Все высвистано, прособачено. Вот так и шлепай по грязи, Пока не вздрогнет сердце, схвачено Внезапным треском жалюзи.
1923
ДАЧНОЕ
Уродики, уродища, уроды Весь день озерные мутили воды.
Теперь над озером ненастье, мрак, В траве - лягушачий зеленый квак.
Огни на дачах гаснут понемногу, Клубки червей полезли на дорогу,
А вдалеке, где все затерла мгла, Тупая граммофонная игла
Шатается по рытвинам царапин, А из трубы еще рычит Шаляпин.
На мокрый мир нисходит угомон... Лишь кое-где, топча сырой газон,
Блудливые невесты с женихами Слипаются, накрытые зонтами,
А к ним под юбки лазит с фонарем Полуслепой, широкоротый гном.
1923
ПОД ЗЕМЛЕЙ
Где пахнет черною карболкой И провонявшею землей, Стоит, склоняя профиль колкий, Пред изразцовою стеной.
Не отойдет, не обернется, Лишь весь качается слегка, Да как-то судорожно бьется Потертый локоть сюртука.
Заходят школьники, солдаты, Рабочий в блузе голубой Он все стоит, к стене прижатый Своею дикою мечтой.
Здесь создает и разрушает Он сладострастные миры, А из соседней конуры За ним старуха наблюдает.
Потом в открывшуюся дверь Видны подушки, стулья, стклянки. Вошла - и слышатся теперь Обрывки злобной перебранки. Потом вонючая метла Безумца гонит из угла.
И вот, из полутьмы глубокой Старик сутулый, но высокий, В таком почтенном сюртуке, В когда-то модном котелке, Идет по лестнице широкой, Как тень Аида, - в белый свет, В берлинский день, в блестящий бред. А солнце ясно, небо сине, А сверху синяя пустыня... И злость, и скорбь моя кипит, И трость моя в чужой гранит Неумолкаемо стучит.
1923
x x x
Все каменное. В каменный пролет Уходит ночь. В подъездах, у ворот
Как изваянья - слипшиеся пары. И тяжкий вздох. И тяжкий дух сигары.
Бренчит о камень ключ, гремит засов. Ходи по камню до пяти часов,
Жди: резкий ветер дунет в окарино По скважинам громоздкого Берлина
И грубый день взойдет из-за домов Над мачехой российских городов.
1923
x x x
Встаю расслабленный с постели: Не с Богом бился я в ночи Но тайно сквозь меня летели Колючих радио лучи.
И мнится: где-то в теле живы, Бегут по жилам до сих пор Москвы бунтарские призывы И бирж всесветный разговор.
Незаглушимо и сумбурно Пересеклись в моей тиши Ночные голоса Мельбурна С ночными знаньями души.