А лучше бы нет.
Алан сидит на диване как будто размазанный по нему, под глазом внушительный синяк, а перед ним на столе извивается девушка. Он смотрит на нее словно через плотную поволоку собственного дыма, и вначале мне даже кажется, что он вовсе взгляд не фокусирует — зря. Очень зря.
- Здравствуй, птичка… - тянет тихо, девушка замирает, но сразу получает команду хозяина продолжать, и продолжает.
Я молчу.
Вид его — пугает до дрожи. Это даже хуже, чем в самом начале, если честно. После того, что между нами было? Видеть его настолько отрешённым — страшно и сложно. Больно к тому же. Да. Больно мне гораздо сильнее всего остального.
- Ну? Ты что-то хотела?
Мотаю головой слегка, все еще не в силах вымолвить и слова — он смеется. Видимо, вид мой настолько смешон, да? Вот так? Глупая Есеня, твоя птичка, надеялась на что-то адекватное, хотя ты — очевидно полная противоположность этой самой адекватности. Забавно даже. Глупая-глупая Есеня…тебе настолько нужно, чтобы тебя любил хоть кто-то, что ты придумываешь тепло там, где абсолютный холод?
- Снова врешь, но мне плевать. Я разбираться с твоим дерьмом сейчас не собираюсь. Если не хочешь присоединиться — вали отсюда нахер!
Дойдя до последнего слова, Алан налегает на децибелы максимально, от чего я вздрагиваю и вжимаю голову в плечи. Ненавижу, когда на меня орут — он это уже знает наверняка. Я сама рассказала, как меня это пугает и парализует внутренне, после всего, что со мной было, так что наверно тот факт, как ловко Берсанов использует против меня мои же слабости — самое больное. Нет, конечно, но это точно последний, острый гвоздь в крышку моего гроба.
Я просто разворачиваюсь и ухожу на негнущихся ногах, продолжая сохранять молчание. Зачем что-то говорить? Надо смотреть правде в глаза: когда я вижу, что не нужна, это так и есть. Не мои это фантазии и не в моих правилах придумывать оправдания, потому что я совершенно точно знаю — хуже будет мне. Сколько раз так с мамой было? Когда я уговаривала себя, что она меня любит, а потом получала всеми подручными средствами, которые шли в ход? Да не счесть! Побои — мое второе я, и, как вечная жертва насилия, я знаю: пока тебе дают уходить — уходи. Внутри ты будешь уничтожена, но хотя бы снаружи останешься целой.
Поэтому в его пентхаусе я быстро собираю только свои вещи, все остальное оставляю на кровати. Карточку, телефон, украшения. Все! Включая подарки, которых было очень много. Алан не скупился. В какой-то момент он стал почти каждый день задаривать меня ими, но нету прока в побрякушках. Теперь вообще никакого. Мне все это не нужно по факту, а что нужно — недоступно. Не хочу давать ему возможности до меня докапываться снова: я ухожу, как пришла, фактически с голой задницей, ну и пусть. Главное целая.
Или не ухожу?
Нет, правда, а с чего я вообще взяла, что будет так просто?
Когда я, перекинув рюкзак через плечо, подхожу к лифту и нажимаю на кнопку — глухо. Она не загорается привычным огоньком, а я хмурюсь. Что произошло?! Почему так?! Спросить даже не у кого. Персонала нет. Никого нет! Черт…
Жму снова и снова, пока не понимаю — бессмысленно. Где черная лестница я не знаю, а единственный путь перекрыт. Что делать? Бреду обратно. Наверно, если бы не все это дерьмо, которое так внезапно свалилось на голову, я могла бы придумать план, но сил просто нет. Я дико хочу спать, я устала, вымотана и разбита. Потеряна…Так что присаживаюсь на диван, ставлю рюкзак к ногам и подпираю голову рукой — остается только ждать.
Время идет. Веки тяжелеют, пока меня окончательно не втягивает в беспокойный сон, в котором я вижу ужасы своего прошлого.
Отчима, который пришел в мою комнату как-то ночью. Чувствую его зловонное дыхание, руки на своих бедрах. Мне так страшно. Я пытаюсь кричать, но, как и тогда, из горла не вырывается ничего, а он все лезет. Вдруг замечаю в дальнем конце своей убитой комнаты фигуру. Она курит. Наблюдает. Нога на ногу, движения медленные и плавные, спокойные. В этом самом спокойствии я без труда узнаю Алана.
«Пожалуйста, помоги мне…»
Но он только смеется.
И я резко выныриваю под мерзкий звоночек лифта.
ДЗИНЬ!
У меня есть пара секунд поблагодарить себя за то, что я не рассказала ему об этом случае, который и стал последним в чаше терпения. Молодец, хоть на что-то мозгов хватило, ведь посуди сама: он бы использовал и попытку изнасилования против меня, чтобы побольнее ударить. Я знаю.
Вижу этому подтверждение, когда протираю глаза и смотрю, как он самозабвенно целует эту дебильную Милу.