Я себя за это ненавижу. И его тоже.
Глаза опять режет, я их жмурю, а Алан прижимается к моему лбу и тяжело дышит. Так мы стоим долго, наверное даже вечность? Заканчивает это он, также как и начал, только шепотом.
- Ты — чертово проклятье, Есеня. Прямо как твоя конченная мамаша.
Последняя часть сказана с лютой, колюще-режущей ненавистью, а потом он и вовсе меня отталкивает и уходит по коридору, бросая через плечо.
- Ты остаешься. Привыкай к новым порядкам.
Все.
Мне не нужна сноска, чтобы понять: он в розовой комнате, где теперь будет часто бывать. Потом идти ко мне. И так по кругу, а я что? У меня нет никаких шансов вырваться, по крайней мере пока я ему не надоем. Но знаете, что у меня есть? Выключенный инстинкт самосохранения.
В этот момент, наверно, я понимаю всю глубину той адской трясины, в которую позволила себя утянуть, и просто…как будто отключаюсь от всего разумного. Вместо того смотрю в сторону второго этажа. Он говорил — мне туда хода нет. Почему? Раньше я соблюдала правила, сначала из-за страха, потом из-за еще большего ужаса лишиться того, что имела — его внимания и надежды на отношения с ним. Теперь? Что ж…внезапно я понимаю, что никакой надежды никогда и не было, так что я теряю? Правильно. Ничего. Пора узнать всю правду, которую от меня скрывали.
Почему он говорит так о моей матери? Даже сейчас. Эта фраза…что она значит? Что Берсанов прячет наверху? Что я найду, когда поднимусь? Не знаю, правда, но я устала притворяться, что не замечаю — мне есть, что искать.
Глава 18. Новые порядки
По второму этажу я крадусь, как вор. Память щедро подбрасывает яркие образы прошлого, где я, будучи девочкой шести лет, вот также кралась в мамину комнату, чтобы забрать всю ее выпивку и спрятать.
Тогда наша квартира не упала до такого днища, как сейчас, да и она не упала. Мама все еще была также красива, как когда-то, а комната ее не меньше разве что храма. Мне туда точно также заходить было нельзя ни при каких раскладах. Помню, как я долго стояла и разглядывала все красивые, блестящие флаконы интересных форм и разных размеров. Потрогать хотелось дико, но я знала — если она заметит, мне не жить. Горький опыт помогал отлично: как раз недавно я, пока она была в ванной, достала ее шикарные туфли и шубу, нарядилась, крутилась у зеркала, как она…Ох, как мне прилетело…Мама вышла, увидела все это, и так кричала на меня. Мол, трогаю ее вещи грязными руками, как посмела?! А потом сильно толкнула, и я разбила себе коленки и заработала здоровую шишку на лбу. Плакала долго…потом еще и извинялась, потому что она на меня обиделась. Неприятно. Повторения не хотелось, поэтому я потираю ладошки о заношенную юбку и перевожу взгляд в сторону ее стола у окна. Там она прятала бутылки, туда мне и надо. Странно, что мысль о том, что она непременно заметит пропажу спиртного не посещала мою голову. А может просто игра стоила свеч в моем понимании? Не знаю, правда, но я тогда залезла на стул с резной, покрытой хорошим лаком спинкой, и открыла первый ящик. Там были деньги. Много стопок шуршащих купюр, до которых мне дела не было. Я полезла дальше. Во втором ящике были украшения в пушистых коробках — это оказалось куда как интереснее, и я долго рассматривала красивую брошку с круглыми, пурпурными жемчужинками. Если честно, я представляла себе, что когда-нибудь она будет моей, но увы и ах: брошка пропала, как и все то, что мама привезла из Москвы. В третьем ящике я нашла, что искала: три бутылки вина, которые я достала и поставила на пол. Ну все, да? Пора и честь знать. Только вот слезая со стола, я держалась за столешницу, под которой было кое что спрятано. Конверт. Видимо, зацепив его, я отклеила скотч, на котором он, собственно, держался, а теперь шлепнулся на пол. Конечно, мне стало любопытно. Нахмурившись, я подняла находку и открыла, а там было несколько фотографий. На первой мама стояла спиной в платье, не прикрывающей ее вообще. На ней лежала мужская ладонь с внушительным кольцом с черным камнем. Следующая фотокарточка — она обнимает мужчину, но и теперь его лица не фиксирует изображение. Видна исключительно его спина внушительных размеров и ухоженная стрижка. Только на третьей карточке мне наконец удается узнать, как он выглядит. Суровый, тяжелый взгляд с черно-белой картинки прожигал дотла. Я помню, как поежилась от него и дико захотелось спрятаться. Тогда я подумала, что это мой отец и долго разглядывала его, сохраняя в памяти все детали, только со временем поняла — вряд ли это был он. Примерно до десяти лет я настойчиво искала в своем отражении хотя бы что-то похожее на него, и разумом не находила, а сердцем до смешного да! Наверно, не имея отца, ты всегда будешь искать и находить: мама это пресекла с особым наслаждением. Тогда она застукала меня и сильно наказала, избив своей тяжелой расческой до синих кровоподтеков, а спустя четыре года, затаив обиду, разбила мои жалкие надежды на самоиндентификацию.