Выбрать главу

Владимир Набоков

Событие

Драматическая комедия в трех действиях

Действие первое

Мастерская Трощейкина. Двери слева и справа. На низком мольберте, перед которым стоит кресло (Трощейкин всегда работает сидя), — почти доконченный мальчик в синем, с пятью круглыми пустотами (будущими мячами), расположенными полукольцом у его ног. К стене прислонена недоделанная старуха в кружевах, с белым веером. Окно, оттоманка, коврик, ширма, шкап, три стула, два стола. Навалены в беспорядке папки.

Сцена сначала пуста. Затем через нее медленно катится, войдя справа, сине-красный детский мяч. Из той же двери появляется Трощейкин. Он вышаркивает другой, красно-желтый, из-под стола. Трощейкину лет под сорок, бритый, в потрепанной, но яркой фуфайке с рукавами, в которой остается в течение всех трех действий (являющихся, кстати, утром, днем и вечером одних и тех же суток). Ребячлив, нервен, переходчив.

ТРОЩЕЙКИН:

Люба! Люба!

Слева, не спеша, входит Любовь: молода, хороша, с ленцой и дымкой.

Что это за несчастье! Как это случаются такие вещи? Почему мои мячи разбрелись по всему дому? Безобразие. Отказываюсь все утро искать и нагибаться. Ребенок сегодня придет позировать, а тут всего два. Где остальные?

ЛЮБОВЬ:

Не знаю. Один был в коридоре.

ТРОЩЕЙКИН:

Вот, который был в коридоре. Недостает зеленого и двух пестрых. Исчезли.

ЛЮБОВЬ:

Отстань ты от меня, пожалуйста. Подумаешь — велика беда! Ну — будет картина "Мальчик с двумя мячами" вместо "Мальчик с пятью"…

ТРОЩЕЙКИН:

Умное замечание. Я хотел бы понять, кто это, собственно, занимается разгоном моих аксессуаров… Просто безобразие.

ЛЮБОВЬ:

Тебе так же хорошо известно, как мне, что он сам ими играл вчера после сеанса.

ТРОЩЕЙКИН:

Так нужно было их потом собрать и положить на место. (Садится перед мольбертом.)

ЛЮБОВЬ:

Да, но при чем тут я? Скажи это Марфе. Она убирает.

ТРОЩЕЙКИН:

Плохо убирает. Я сейчас ей сделаю некоторое внушение…

ЛЮБОВЬ:

Во-первых, она ушла на рынок; а во-вторых, ты ее боишься.

ТРОЩЕЙКИН:

Что ж, вполне возможно. Но только мне лично всегда казалось, что это с моей стороны просто известная форма деликатности… А мальчик мой недурен, правда? Ай да бархат! Я ему сделал такие сияющие глаза отчасти потому, что он сын ювелира.

ЛЮБОВЬ:

Не понимаю, почему ты не можешь сперва закрасить мячи, а потом кончить фигуру.

ТРОЩЕЙКИН:

Как тебе сказать…

ЛЮБОВЬ:

Можешь не говорить.

ТРОЩЕЙКИН:

Видишь ли, они должны гореть, бросать на него отблеск, но сперва я хочу закрепить отблеск, а потом приняться за его источники. Надо помнить, что искусство движется всегда против солнца. Ноги, видишь, уже совсем перламутровые. Нет, мальчик мне нравится! Волосы хороши: чуть-чуть с черной курчавинкой. Есть какая-то связь между драгоценными камнями и негритянской кровью. Шекспир это почувствовал в своем «Отелло». Ну, так. (Смотрит на другой портрет.) А мадам Вагабундова чрезвычайно довольна, что пишу ее в белом платье на испанском фоне, и не понимает, какой это страшный кружевной гротеск… Все-таки, знаешь, я тебя очень прошу, Люба, раздобыть мои мячи, я не хочу, чтобы они были в бегах.

ЛЮБОВЬ:

Это жестоко, это невыносимо, наконец. Запирай их в шкап, я тебя умоляю. Я тоже не могу, чтобы катилось по комнатам и лезло под мебель. Неужели, Алеша, ты не понимаешь, почему?

ТРОЩЕЙКИН:

Что с тобой? Что за тон… Что за истерика…

ЛЮБОВЬ:

Есть вещи, которые меня терзают.

ТРОЩЕЙКИН:

Какие вещи?

ЛЮБОВЬ:

Хотя бы эти детские мячи. Я не могу. Сегодня мамино рождение, значит, послезавтра ему было бы пять лет. Пять лет. Подумай.

ТРОЩЕЙКИН:

А… Ну, знаешь… Ах, Люба, Люба, я тебе тысячу раз говорил, что нельзя так жить, в сослагательном наклонении. Ну — пять, ну — еще пять, ну — еще… А потом было бы ему пятнадцать, он бы курил, хамил, прыщавел и заглядывал за дамские декольте.

ЛЮБОВЬ:

Хочешь, я тебе скажу, что мне приходит иногда в голову: а что если ты феноменальный пошляк?