Вот и мы… Пока мы вслух ворчали:«Вышел на арену, так смеши!» —Он у нас тем временем печалиВынимал тихонько из души.
Мы опять в сомненьи — век двадцатый,Цирк у нас, конечно, мировой,Клоун, правда, слишком мрачноватый,Не веселый клоун, не живой.
Ну а он, как будто в воду канув,Вдруг при свете, нагло, в две рукиКрал тоску из внутренних кармановНаших душ, одетых в пиджаки.
Мы потом смеялись обалдело,Хлопали, ладони раздробя.Он смешного ничего не делал —Горе наше брал он на себя.
Только балагуря, тараторя,Все грустнее становился мим,Потому что груз чужого горяПо привычке он считал своим.
Тяжелы печали, ощутимы…Шут сгибался в световом кольце,Делались все горше пантомимы,И морщины глубже на лице.
Но тревоги наши и невзгодыОн горстями выгребал из нас,Будто многим обезболил роды…А себе — защиты не припас.
Мы теперь без боли хохотали,Весело по нашим временам:"Ах, как нас прекрасно обокрали —Взяли то, что так мешало нам!"
Время! И, разбив себе колени,Уходил он, думая свое.Рыжий воцарился на арене,Да и за пределами ее.
Злое наше вынес добрый генийЗа кулисы — вот нам и смешно.Вдруг — весь рой украденных мгновенийВ нем сосредоточился в одно.