Минор мажору портил настроенье,А тот его упрямо повышал,Басовый ключ, спасая положенье,Гармониями ссору заглушал,
У нот шел спор о смысле интервала,И вот одноголосия жрецыКричали: "В унисоне — все начала!В октаве — все начала и концы!"
И возмущались грубые бемоли,Негодовал изломанный диез:Зачем, зачем вульгарные триолиВрываются в изящный экосез?
Низы стремились выбиться в икары,В верха — их вечно манит высота,Но мудрые и трезвые бекарыВсех возвращали на свои места.
Склоняясь к пульту, как к военным картам,Войсками дирижер повелевал,Своим резервам — терциям и квартам —Смертельные приказы отдавал.
И черный лак потрескался от боли,Взвились смычки штыками над толпойИ, не жалея сил и канифоли,Осуществили смычку со струной.
Тонули мягко клавиши вселенной,Решив, что их ласкают, а не бьют.Подумать только: для ленивой левойШопен писал Двенадцатый этюд!
Тончали струны под смычком, дымились,Медь плавилась на сомкнутых губах,Ударные на мир ожесточились —У них в руках звучал жестоко Бах.
Уже над грифом пальцы коченели,На чьей-то деке трещина, как нить:Так много звука из виолончелиОтверстия не в силах пропустить.