Их брали в ночь зачатия,А многих — даже ранее, —А вот живет же братия —Моя честна компания!
Ходу, думушки резвые, ходу!Слова, строченьки милые, слова!..В первый раз получил я свободуПо указу от тридцать восьмого.
Знать бы мне, кто так долго мурыжил, —Отыгрался бы на подлеце!Но родился, и жил я, и выжил, —Дом на Первой Мещанской — в конце.
Там за стеной, за стеночкою,За перегородочкойСоседушка с соседушкоюБаловались водочкой.
Все жили вровень, скромно так, —Система коридорная,На тридцать восемь комнаток —Всего одна уборная.
Здесь на зуб зуб не попадал,Не грела телогреечка,Здесь я доподлинно узнал,Почем она — копеечка.
…Не боялась сирены соседкаИ привыкла к ней мать понемногу,И плевал я — здоровый трехлетка —На воздушную эту тревогу!
Да не все то, что сверху, — от бога, —И народ «зажигалки» тушил;И, как малая фронту подмога —Мой песок и дырявый кувшин.
И било солнце в три ручьяСквозь дыры крыш просеяно,На Евдоким КирилычаИ Гисю Моисеевну.
Она ему: «Как сыновья?»"Да без вести пропавшие!Эх, Гиська, мы одна семья —Вы тоже пострадавшие!
Вы тоже — пострадавшие,А значит — обрусевшие:Мои — без вести павшие,Твои — безвинно севшие".
…Я ушел от пеленок и сосок,Поживал — не забыт, не заброшен,И дразнили меня: «Недоносок», —Хоть и был я нормально доношен.