Молчаливо, прости,Счет веду головам.Ваш удел — не ахти,Но завидую вам.
Право, я не шучу,Я смотрю делово:Говори, что хочу,Обзывай хоть кого. —
Он был обсыпан белой перхотью, как содой,Он говорил, сморкаясь в старое пальто, —Приговоренный обладает, как никто,Свободой слова, то есть подлинной свободой".
И я избавился от острой неприязниИ посочувствовал дурной его судьбе.Спросил он: «Как ведете вы себя на казни?»И я ответил: "Вероятно, так себе…
Ах, прощенья прошу, —Важно знать палачу,Что, когда я вишу,Я ногами сучу.
Да у плахи сперваХорошо б подмели,Чтоб, упавши, главаНе валялась в пыли".
Чай закипел, положен сахар по две ложки.«Спасибо!» — "Что вы? Не извольте возражать!Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать,А грязи нет — у нас ковровые дорожки".
Ах, да неужто ли подобное возможно!От умиленья я всплакнул и лег ничком.Потрогав шею мне легко и осторожно,Он одобрительно поцокал языком.
Он шепнул: "Ни гугу!Здесь кругом стукачи.Чем смогу — помогу,Только ты не молчи.
Стану ноги пилить —Можешь ересь болтать,Чтобы казнь отдалить,Буду дольше пытать".
Не ночь пред казнью, а души отдохновенье!А я — уже дождаться утра не могу,Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу,Я крикну весело: остановись, мгновенье!