"…И можно музыку заказывать при этом,Чтоб стоны с воплями остались на губах".Я, признаюсь, питаю слабость к менуэтам,Но есть в коллекции у них и Оффенбах.
"Будет больно — поплачь,Если невмоготу". —Намекнул мне палач.Хорошо, я учту.
Подбодрил меня он,Правда, сам загрустил —Помнят тех, кто казнен,А не тех, кто казнил.
Развлек меня про гильотину анекдотом,Назвав ее карикатурой на топор:«Как много миру дал голов французский двор!..»И посочувствовал наивным гугенотам.
Жалел о том, что кол в России упразднен,Был оживлен и сыпал датами привычно,Он знал доподлинно — кто, где и как казнен,И горевал о тех, над кем работал лично.
"Раньше, — он говорил, —Я дровишки рубил,Я и стриг, я и брил,И с ружьишком ходил.
Тратил пыл в пустотуИ губил свой талант,А на этом постуПовернулось на лад".
Некстати вспомнил дату смерти Пугачева,Рубил — должно быть, для наглядности, — рукой.А в то же время знать не знал, кто он такой, —Невелико образованье палачево.
Парок над чаем тонкой змейкой извивался,Он дул на воду, грея руки о стекло.Об инквизиции с почтеньем отозвалсяИ об опричниках — особенно тепло.
Мы гоняли чаи —Вдруг палач зарыдал —Дескать, жертвы моиВсе идут на скандал.