Кричал я: «Друг! За что боролись?!» — ОнНе разделял со мной моих сомнений.Он был напуган, смят и потрясен,И пробовал прогнать меня с коленей.
Не тут-то было! Я сидел надежно,Обняв его за тоненькую шею,Смяв оба его лацкана в руке,Шептал ему: "Ах! Как неосторожно!Тебе б зарыться, спрятаться в траншею,А ты рискуешь в русском кабаке!"
Он тушевался, а его женаПрошла легко сквозь все перипетии:"Знакомство с нами свел сам Сатана,Но — добрый, ибо родом из России".
Француз страдал от недопониманья,Взывал ко всем: к жене, к официантам, —Жизнь для него пошла наоборот.Цыгане висли, скрипками шаманя,И вымогали мзду не по талантам,А я совал рагу французу в рот.
И я вопил: "Отец мой имярек —Герой, а я тут с падалью якшаюсь!"И восемьдесят девять человекКивали в такт, со мною соглашаясь.
Калигулу ли, Канта ли, Катулла,Пикассо ли — кого еще не знаю,Европа-сука тычет невпопад.[Меня] куда бы пьянка ни метнула,Я свой Санкт-Петербург не променяюНа вкупе все, хоть он и Ленинград.
В мне одному немую тишинуЯ убежал до ужаса тверезый.Навеки потеряв свою жену,В углу сидел француз, роняя слезы.
Я ощутил намеренье благое —Сварганить крылья из цыганской шали,Крылатым стать и недоступным стать.Мои друзья — пьянющие изгоиМеня хватали за руки, мешали,Никто не знал, что я умел летать.