Сочинения

— «Я к вам хотела
Вчера прийти, да то дела,
То гости...» Саша солгала:
Свекровь ей просто не велела,
Не приказал и муж: авось
Еще, мол, свидишься небось!
Старушка ложь подозревала,
По голосу ее узнала,
А голос Саши грустен был!
«Дитя мое, я... бог судил...
Дай руку!.. дай, моя родная!
Так... крепче жми!.. Ну, вот теперь
Легко...» И плакала больная;
Рыдала дочь. Без шума в дверь
Входила смерть.

Был темный вечер.
Порывистый, холодный ветер
В трубе печально завывал.
Лукич встревоженный стоял
У ног Арины. Дочь глядела
На умирающую мать
И всё сильней, сильней бледнела.
Старушка стала умолкать
И постепенно холодела,
И содроганья ног и рук,
Последний знак тяжелых мук,
Ослабевали. Вдруг, рыдая,
Упала на колени дочь:
«Благослови меня, родная!»
— «Отец твой... нищий... ты помочь
Ему... наш дом...» — и речь осталась
Неконченной, — и тихий стон
Сменил слова. Но вот и он
Умолк. Развязка приближалась.
В тоске подъятая рука,
Как плеть, упала. Грудь слегка
Приподнялась и опустилась,
Дыханье реже становилось,
Взор неподвижный угасал,
По телу трепет пробежал,
И стихло всё... Не умолкал
Лишь бури вой.
«Один остался!
Один как перст!» — Лукич сказал,
Закрыл лицо — и зарыдал.

Уснуло доброе созданье!
Жизнь кончена. И как она
Была печальна и бедна!
Стряпня и вечное вязанье,
Забота в доме приглядеть
Да с голоду не умереть,
На пьянство мужа тайный ропот,
Порой побои от него,
Про быт чужой несмелый шепот
Да слезы... больше ничего!
И эта мелочь мозг сушила
И человека в гроб свела!
Страшна ты, роковая сила
Нужды и мелочного зла!
Как гром, ты не убьешь мгновенно,
Войдешь ты — пол не заскрипит,
А душишь, душишь постепенно,
Покуда жертва захрипит!

С рассветом буря замолчала,
Арина на столе лежала.
В лампаде огонек сиял;
Он как-то странно освещал
Лицо покойницы-старушки,
И неподвижной, и немой,
И белые углы подушки,
Прижатой мертвой головой.
Убитый горем и тоскою,
Перед иконою святою
Лукич всю ночь псалтырь читал.
Уныл и тих его был голос;
От страха жесткий черный волос
На голове не раз вставал.
Казалось, строго и сурово
Глядела бледная жена;
Раба доселе, с жизнью новой
Вдруг изменилася она, —
Свою печаль припоминала
И мужу казнью угрожала...
Старик внимательней читал
И ничего не понимал.
Все буквы, мнилось, оживали,
Плясали, разбегались вдруг...
При обороте издавали
Листы какой-то чудный звук...

Меж тем соседки понемногу
Набились в горенку. Одне
Вздыхали и молились богу,
Другие в грустной тишине
С тяжелой думою стояли
Иль об усопшей толковали,
Что вот-де каковы дела —
Жила, жила — да умерла!
Мать столяра в углу стояла,
С кумой любимою шептала:
«Ведь на покойнице платок,
Что тряпка... ай да муженек!
Убрал жену, кулак проклятый!
О платье и не говорю —
Я вчуже от стыда горю:
С заплатой, кажется, с заплатой!..
А дочь слезинки не прольет...
Вот срам-то! инда зло берет!
Ах, я тебе и не сказала!
Она за сына моего
Хотела выйти... каково?
Да я-то шиш ей показала!
И мать-то, помянуть не тем,
Глупа была, глупа совсем!»

Соседки вышли. Стал совета
Отец у дочери просить:
«Ну, Саша! мать вот не отпета,
Где деньги? чем мне хоронить?»
— «Мой муж поможет. Попросите
Здесь посидеть кого-нибудь
И вслед за мною приходите».
— «Да! надо, надо шею гнуть!
И поделом мне! ох, как стою!»
И крепко жилистой рукою,
Остановя на трупе взор,
Свой бледный лоб старик потер.