Кругом безлюдно. Тепел летний вечер.
Река при месяце блестит.
И знает только перелетный ветер,
Что парень с милой говорит.
Печальна жизнь. Печальна с милой встреча:
Она поникла головой,
В ответ на ласки не находит речи;
Стоит и парень сам не свой.
«Я сам не рад, голубка дорогая!
Как мне жениться на тебе?
Свяжу тебя, свяжу себя, родная...
Гнезда не вить уж мне себе.
Мне тесно тут. Не связывай мне воли.
Авось придут иные дни.
А сгину где, без счастья и без доли, —
Меня хоть ты-то не кляни!..»
— «На муку, верно, — отвечает голос, —
Да на печаль я рождена,
И пропаду, что одинокий колос,
И всё молчать, молчать должна!
Отец и мать мне попрекнут тобою,
Там замуж... чахни от тоски!
И всем-то будет воля надо мною
До гробовой моей доски!..»
— «Не быть тому! Добьюсь до красной доли!
Не стать мне силы занимать...
И будешь ты и в радости, и в холе,
И в неге век свой вековать».
4
Блестят, мерцают звезды над полями.
Соседа грязная изба
Чуть не битком набита косарями;
В избе веселая гульба.
Дым тютюна, жара... Весь в саже черной
Ночник мигает над столом,
Трещит. И ходит по рукам проворно
Стакан, наполненный вином.
Поют и пляшут косари степные,
Кафтаны сброшены с их плеч,
Растрепаны их кудри молодые,
Смела размашистая речь.
Тарас сидит угрюмый и печальный.
Он друга по сердцу сыскал
И про свою любовь к сторонке дальной
И про тоску порассказал.
«Эх, курица! — товарищ крикнул громко. —
Тебе ль лететь в далекий путь!
Связался тут с какою-то девчонкой,
Боишься крыльями махнуть!
Гулял бы ты, как я, сокол, гуляю:
Три года на Дону прожил,
Теперь на Волгу лыжи направляю,
Про дом и думать позабыл».
И долго говорил косарь кудрявый,
И всё хвалил степей простор,
Красу казачек, косарей забавы, —
И песней кончил разговор.
Тарас вскочил. Лицо его горело.
«Так здравствуй ты, чужая даль!
Ну, — в степь так в степь! Всё сердце изболело.
Вина! Запьем свою печаль!»
И взял он паспорт, помолился богу,
И отдал старикам поклон:
Благословите, мол, родные, на дорогу,
Так, значит, надобно: закон.
Старик кричал, — ничто не помогало,
И плюнул наконец со зла.
Старушка к сыну на плечо припала
И оторваться не могла.
«Касатик мой! мой голубь сизокрылый!
Господь тебя да сбережет...
Заел тебя, заел отец постылый,
Да и меня-то в гроб кладет».
— «Возьми-ка с горя об стену разбейся, —
Сказал ей муж. — Вишь обнялись!
Ступай, сынок! ступай, как вихорь, вейся,
Как вихорь, по свету кружись!..»
5
И, распростясь с родимыми полями,
Взяв только косу со двора,
Пошел Тарас с котомкой за плечами
Искать и счастья и добра.
Одна заря сменялася другою,
За темной ночью день вставал,
Всё шел косарь, всё дальше за собою
Поля родные оставлял.
Порой, усталый, на траву приляжет,
Горячий пот с лица отрет,
Ремни котомки кожаной развяжет
И скудный завтрак свой начнет.
На нем от пыли платье почернело,
В клочках подошвы сапогов,
Лицо его от солнца загорело,
Но как он весел и здоров!
Идет мой парень, а над ним порою
Иль журавлей кружится цепь,
Иль пролетают облака толпою,
И вот он углубился в степь.
«О, господи! Что ж это за раздолье!
А глушь-то... степь да небеса!
Трава, цветы — уж правда, тут приволье,
Краса, что рай земной, краса!»
Меж тем трава клонилась, поднималась,
Ей ветер кудри завивал,
По этим кудрям тень переливалась
И яркий луч перебегал.
Средь изумрудной зелени, как глазки,
Цветы глядели тут и там,
По ним играли радужные краски,
И кланялись цветы цветам.
И голоса без умолку звучали:
Жужжанье, песни, трескотня
Со всех сторон неслись и утопали
В сияньи солнечного дня.
Смеркается, — и говор затихает,
Край неба в полыми горит,
Ночь темная украдкой подступает,
Степной травы не пробудит.
Зажглась звезда. Зажглось их много, много,
И месяц в сумраке блестит,
И сноп лучей воздушною дорогой
Идет — и в глубь реки глядит.
Всё стихло, спит. Но степь как будто дышит,
В дремоте звуки издает:
Вот где-то свист далекий ухо слышит,
И, кажется, чумак поет.