— Ты докончил выписку? — спросил я своего товарища.
— Докончил.
— Каково вы тут поживаете?
— Ничего. Семья, брат, большая: двадцать человек в одной комнате.
— А как у вас распределено время?
— Утром бывает общая молитва, и мы все поем. Потом один становится к налою и несколько молитв прочитывает. После класса позволяется немного отдохнуть. Уроки учим в зале. Вечером опять общая молитва. Кто хочет, и после ужина может заниматься, прочие ложатся спать. Ты никогда не был у нас в столовой?
— Никогда. Я думаю, там почище, чем здесь?
— Чистота одинакова. А воздух там хуже: из кухни, верно, чем пахнет. Просто — вонь!
— Как же вы там садитесь за столы?
— Известно как, по классам: словесники особо, мы особо, богословы тоже. Богословы едят из каменных тарелок, мы и словесники из оловянных; ложки деревянные, да такие, брат, прочные, что в каждой будет полфунта весу. Сторожа разносят щи и кашу. Вот тебе и все.
— Кушанье, стало быть, всем достается поровну?
— Ну, нет. У богословов бывает побольше говядины, у нас поменьше, у словесников чуть-чуть. Первые едят кашу с коровьим маслом; у нас она только пахнет коровьим маслом; у словесников ничем не пахнет. Каша, да и только.
— А в постные дни что же подают?
— Кислую капусту с квасом. Щи из кислой капусты. К каше выдается конопляное масло в том же роде, как и коровье.
— А блины на сырной бывают?
— Иногда бывают. Крупны уж очень пекут: одним блином сыт будешь.
— И с коровьим маслом?
— С конопляным. Иногда с коровьим — для запаху.
— Это, верно, не то, что дома...
— Ничего. Был бы хлеб, жив будешь. У меня и дома-го едят не очень сладко. Отец у меня пономарь; доходы известные: копейка да грош, да и тот не сплошь.
После этого разговора я шел в раздумье вплоть до моей квартиры, и комната моя, после нумера, в котором я был, показалась мне и уютною и чистою.
У нас производится теперь раздача билетов, без которых ученики не имеют права разъезжаться по домам. Мне всегда бывает приятно толкаться в это время в коридоре, в толпе товарищей, всматриваться в выражение их лиц и угадывать по нем невидимую работу мысли. Получившие билеты весело сбегают по широкой грязной лестнице от инспектора, который их выдает. Вот один останавливается на бегу и с беспокойством ощупывает свой боковой карман: тут ли его дорогая бумага? не обложился ли он как-нибудь второпях? И вдруг оборачивается назад и вновь бежит наверх; верно, еще что-нибудь забыто. Другой спускается с лестницы с потупленною головою и нахмуренными бровями. «Ну, что?» — спрашивает его товарищ. — «После велел прийти. Говорят, некогда...» — «А за тобою прислали из дома?» — «То-то и есть, что прислали. Работнику дано на дорогу всего тридцать копеек, вот лошадь и будет стоять без сена, если тут задержат». Подле меня разговаривают два ученика: «Что ж ты, приятель, не едешь домой?» — «Зачем? Пьянства я там не видал? Мне и здесь хорошо». — «Нашел хорошее! Что ж ты будешь делать?» — «Спать, — кроме ничего. У меня, брат, на квартире...» — Он пошептал своему приятелю что-то на ухо. «В самом деле?» — «Честное слово». — «И хорошенькая?» — «Ничего, не дурна». — «Вот он!» — сказал Мельхиседеков, показывая свой билет. «Час добрый, — отвечал я, — а что, инспектор не сердит?» — «Ни то ни се: говорит, как водится, напутственные слова. Ты, дескать, лентяй и часто не ходил в классы; тебя нужно бы не домой отпустить, а посадить для праздника на хлеб и на воду. Ты на прошлой неделе смеялся в классе. Помни это! я до тебя доберусь. А меня назвал умным малым. «Ты, говорит, ведешь себя скромно. Это я люблю. Смотри, не заразись дурными примерами». Я выслушал его с видом глубочайшего почтения, отдал низкий поклон, да и вон».
И поедут они теперь в разные стороны, в разные деревушки и села. Как-то невольно представляются мне знакомые картины. Широко, широко раскинулось снежное безлюдное поле. По краям серое, туманное небо. В стороне чернеется обнаженный лес. На косогорах качаются от ветра сухие былинки. Над оврагами уродливыми откосами навис сугроб. По лугам неправильными рядами поднимаются снежные волны. Вокруг печальная, безжизненная тишина. Слышен только скрип полозьев и туго натянутой дуги. Среди этой пустыни едет иной горемыка в легком и тонком тулупишке. Мороз пробирает его до костей. На бровях и ресницах нарастает иней. Жгучий ветер колет иглами открытое лицо. Сани медленно ныряют из ухаба в ухаб. Тощая кляча с трудом вытаскивает из глубокого снега свои косматые ноги. И вот наступает холодная, холодная ночь. Синее небо усеяно звездами. По снегу, при ярком свете месяца, перебегают голубые и зеленые огоньки, и видны свежие следы недавно пробежавшего зайца. Бесконечная даль пропадает в тумане, и сквозь этот туман тускло мерцает одинокая красная точка: верно, еще не спят в какой-нибудь дымной и сырой избенке. «Прр!» — говорит кучер и с бранью оставляет свое место. «Что там такое?» — спрашивает седок. «Супонь лопнула». — «Ах, господи! что это за наказание!..» Бедняга выскакивает из саней и бегает около них, похлопывая окостеневшими руками, покамест исправляется старая, истасканная упряжь.