— Что ты теперь читал?
Этот часто повторяемый вопрос, ей-богу, мне надоел.
— «Слова и речи на разные торжественные случаи», — отвечал я, удерживая улыбку, потому что бессовестно лгал: я читал, по указанию Яблочкина, перевод «Венецианского купца» Шекспира, напечатанный в «Отечественных записках», а «Слова и речи» лежали и лежат у меня на столе, служа своего рода громоотводом.
— Это хорошо. Однако ты любишь чтение!
— Да, люблю.
Он обратился к кухарке: «Завтра к обеду приготовь к жаркому гуся. Сало, которое из него вытопится, слей в горшочек и принеси сюда. Мы будем есть его с кашею».
Авось хоть теперь Федор Федорович успокоится, думал я, ложась на свою кровать и продолжая чтение «Венецианского купца». Но за стеною еще слышалась мне протяжная зевота и полусонные слова: «Господи, помилуй! что это на меня напало?..» И вот я пробегаю эти потрясающие душу строки, когда жид Шейлок требует во имя правосудия, чтобы вырезали из груди Антонио фунт мяса. По телу пробегает у меня дрожь, на голове поднимаются волосы...
— Василий! Василий! Или ты не слышишь? — раздается за стеною громкий голос моего наставника.
— Слышу! — отвечал я с тайною досадою, — что вам угодно?
— Ты куда положил гусей?
— В чулан.
— Да в чулане-то куда?
— На лавку!
— Ну, вот, я угадал. Это выходит на съедение крысам. Возьми ключ и все, что там есть, гусей и поросят, развешай по стенам. Там увидишь гвозди. С огнем, смотри, поосторожнее.
И положил я Шекспира и пошел развешивать гусей и поросят. Не правда ли, хорош переход?..
Наша семинария опять закипела жизнью, или, по резкому выражению Яблочкина, шестисотголовая, одаренная памятью, машина снова пущена в ход. Все это прекрасно, нехорошо только то, что стены классов, стоявших несколько времени пустыми, промерзли и покрылись инеем, а теперь, согретые горячим дыханием молодого люда, заплакали холодными слезами. Пусть плачут! От этого не будет, легче ни им, ни тем учащимся толпам, которые приходят сюда в известный срок и в известный срок, в последний раз, уходят и рассыпаются по разным городам и селам.
И вот я сел и обращаю вокруг задумчивые взгляды.
Опять все скамьи заняты плотно сдвинутыми массами народа. На столах разложены тетрадки и книги; едва отворится дверь, — из класса белым столбом вылетает влажный пар и медленно редеет под сводами коридора. Холодно, черт побери! Бедные ноги так зябнут, что сердце щемит от боли, и после двухчасового неподвижного сиденья, когда выходишь из-за стола, они движутся под тобою как будто какие-нибудь деревяшки.
Я помню, что в училище мы до некоторой степени облегчали свое горькое положение в этом случае таким образом: когда продрогшие ученики теряли уже последнее терпение и замечали, что наконец и сам учитель, одетый в теплую енотовую шубу, потирает свои посиневшие руки и пожимает плечами, — из отдаленного угла раздавался несмелый возглас: «Позвольте погреться!..» «Позвольте погреться!» — вторили ему в другом углу, и вдруг все сливалось в один громкий, умоляющий голос: «Позвольте погреться!..» И учитель удалялся, иногда в коридор, а чаще в комнату своего товарища, который занимал казенное помещение в нижнем этаже. Вслед за ним сыпались дружные звуки оглушительной дроби. Это-то и было согревание: ученики, сидя на скамьях, стучали во всю мочь своими окостенелыми ногами об деревянный, покоробившийся от старости пол. Между тем какой-нибудь шалун, просунув в полуотворенную дверь свою голову, зорко осматривал коридор.
«Где учитель? В коридоре?» — спрашивали его позади. «Нет. Ушел вниз». — «Валяй, братцы! Валяй!..» И ученики прыгали через столы на середину класса.
— Ну, ты! мокроглазый! Становись на поединок... — восклицает одна голоостриженная бойкая голова и размахивает кулаками перед носом своего товарища.
— Становись! — говорит мокроглазый, притопывая ногой, — становись!
Раз-два! раз-два! и пошла кулачная работа.
К ним присоединяется новая пара горячих бойцов, еще и еще, — и вот валит уже стена на стену. Неучаствующие в бою и те, которые успели получить под свои бока достаточное число пирогов, стоят на столах и телодвижениями и криком одушевляют подвизающихся среди класса рыцарей. Избранный часовой стоит у дверей и сторожит приход учителя. «Тсс... тсс...» — говорит он, и ученики бегут на свои места.
Учителя встречает в дверях облако густой пыли.
— А! — восклицает он, — опять бились на кулачки! — и внимательно смотрит по сторонам и замечает у одного подбитый глаз.
— Как ты смел биться на кулачки? А?
— Я не бился, ей-богу, не бился! — отвечает плаксивый голос.