Люди бросили работу, и вокруг Жамена в коридоре образовался тесный кружок.
– Да еще бы! – продолжал Жамен, чуть не крича. – То им давай выше, то ниже, – и все как будто для науки, для наблюдений, и вот попали под удары урагана, расшатало, помяло корпус. Хороши мы будем, если сядем в пустыне!
– Что ж мы будем делать? – спросил механик.
Веселое настроение команды сразу переменилось на мрачное и тревожное. Слышались голоса:
– Неужели их нельзя унять? Суются во все!
– Я связан приказом исполнять их требования, – с обиженным видом сказал Жамен. – Вы – другое дело…
– Товарищи! – крикнул из толпы матрос с мрачным, злым лицом. – Мы должны вывести капитана из дурацкого положения, а то все пропадем. Их надо запереть и поставить караул.
– Верно! Молодчина, Этьен! – кричала команда. – Чего там ждать!
Человек десять направились по коридору к спуску в носовую каюту. Но в это время показался в конце коридора Леруа.
– А, вот один уж есть, стой! – кричали матросы навстречу Леруа.
– Довольно хозяйничать! – заорал ему в лицо матрос, который вел остальных. – Вы арестованы!
И он схватил географа за плечо.
– Почему, что такое? – крикнул Леруа и отшвырнул руку матроса. – Это вздор какой-то!
Он быстро оглядел возбужденные лица матросов: злая и торжествующая улыбка Жамена бросилась ему в глаза, Леруа мигом все сообразил.
– Это гадость! – орал Леруа, весь красный от негодования. – Этот негодяй вас надувает!
И он указал на капитана Жамена.
– Как вы смеете! – наступал Жамен.
Но Леруа не легко было унять. Его горячность была не того сорта, что скоро остывает.
– Я сейчас докажу всем, что вы…
– Убрать его! – заревел высокий матрос и ринулся на Леруа.
Все загудели, закричали, двое механиков удерживали матросов.
– Пусть скажет! – кричали из толпы.
– Долой! – требовали другие.
Леруа задыхался, он почти не понимал, какие слова он говорил, но все смотрели ему в глаза и видели, что этот человек не врет.
– Вот, вот, – говорил Леруа и рылся у себя в карманах, – вот письмо об урагане от станции еще до выезда, он и читать не хотел, он фанфаронил, пока было тихо, и свернулся как бумажка, когда налетел ураган.
Леруа размахивал в воздухе письмом.
– А вы зачем суетесь в управление? – зарычал высокий матрос.
– Если б не инженер Лантье, – с жаром продолжал Леруа, – то неизвестно, что было бы с нами.
Леруа говорил, а Жамен все поглядывал на карманные часы. Но это не были часы, это был карманный альтиметр, и он указывал Жамену, что до земли оставалось каких-нибудь пятьдесят метров. Он рад был бы теперь, если бы стукнул с ходу оземь корабль, чтоб доказать команде свою правоту и оплошность Лантье. Но команда почти вся была уже на стороне пассажиров, письмо станции перебегало из рук в руки, и Жамен слышал, как неодобрительный ропот становился все гуще и гуще.
– Пусть вами управляет профессор по детским болезням! – ворчливо сказал Жамен и ушел по коридору в свою каюту.
– Что же мы стоим? – вдруг сказал высокий матрос. – Выбрасывай за борт!
Леруа вспыхнул и хотел опять разразиться речью, но вдруг улыбнулся: команда дружно начала выбрасывать за борт балласт – аккуратные мешочки с песком, с написанным на каждом весом.
Географ пошел к своим.
– Вы так там орали, дорогой, – встретил его профессор, – что сюда слышно было; ведь человек устал, спит.– Ничего, все в порядке, – сказал Леруа и прилип к окну. Необозримое море песку раскинулось до самого горизонта. А моторы гудели, и корабль несся вперед к берегу океана в надежде найти там приют и помощь.
– Я вас умоляю – каждые десять минут посылайте радио, может быть, они примут и ответят, – говорил Рене наместнику Джибути.
А тот ходил по ковру кабинета с сигарой в зубах и повторял:
– Я совершенно не знаю, чем помочь, я телеграфировал в Париж.
– Надо делать, делать что-нибудь. Уже полсуток нет известий, у них могли стать моторы, выйти газ, и они в песках ждут голодной смерти, – говорил с тоской Рене.
Наместник пожал плечами.
– Ну, вот вы скажите мне, что же именно я могу сделать?
И наместник остановился перед Рене.
Как ни странно, вопрос этот застал Рене врасплох.
Действительно, как помочь дирижаблю, который неизвестно где? Рене старался поскорее придумать, но ничего не мог. Он подошел к карте земли Сомали, которая висела на стене кабинета, и стал соображать. Ах, зачем он не спросил Лантье, куда они хотят лететь. Да до того ли тогда было. Он старался поставить себя в положение своих оставленных товарищей. Вдруг ему ясно стало, что непременно к морю, к берегу океана должен был стремиться дирижабль. Море – это единственная дорога, по которой им может прийти помощь.
– Ну, что? – говорил между тем наместник, видя, что Рене в затруднении. – Извольте, я вам предоставлю действовать от моего имени, распоряжайтесь мною, как вам…
Вдруг Рене отвернулся от карты и подошел к наместнику.
– Вот, вот что надо делать: на рейде пароход, французский пассажирский пароход! Надо послать его вдоль берега земли Сомали на юг.
– Зачем? – недоумевал наместник.
– Дирижабль будет у берега, если не сейчас уже там. Сейчас же, – это в вашей власти!Рене было жаль товарищей. Он думал, что вот теперь, может быть, сейчас вот, они погибают в песках от жажды, от жары, в море песку, и ему во что бы то ни стало хотелось в решительный момент прийти на помощь товарищам.
Пароход «Пьеретт» получил приказ наместника немедленно идти вдоль берега на розыски пропавшего дирижабля. Рене не сходил с капитанского мостика. Он не выпускал из рук бинокля, хотя знал, что дирижабль можно встретить только гораздо южней. Каждые полчаса посылали радио:
...
«Дирижабль 126Л.
Идем на помощь, телеграфируйте, где вы.
Пароход «Пьеретт». Рене».
Все пассажиры были возбуждены. Все говорили о неожиданном предприятии, в котором невольно им пришлось участвовать.
Настала тропическая ночь. Океанская зыбь вспыхивала на гребнях волн фосфорическим светом. Начинался уже муссон [44] , тянуло жарким дыханием с материка. Рене смотрел на звезды, и ему чудилось, что вот мелькнул прожектор дирижабля. Он бегал к телеграфисту, который с слуховыми наушниками на голове следил за всеми звуками, которые улавливала антенна телеграфа.
– Нет, мосье, ничего нет пока! – встречал он каждый раз Рене.
Рене казалось, что пароход еле плетется, хотя он шел 18 узлов. Рене бегал к механику, к кочегарам и умолял прибавить ходу. Между двумя мачтами парохода на обручах были протянуты пучком антенны телеграфа, и от них шел провод в каюту радио. Рене глядел на них, и ему казалось, что он вот-вот услышит голос старика Арно.
– Нет, мосье, пока ничего! – каждый раз отвечал телеграфист.
Дул довольно свежий юго-западный ветер, когда утром Рене вышел на палубу. Он не раздевался и почти не спал. Сменился телеграфист, и новый говорил тоже:
– Ничего пока, мосье, ничего!
Пассажиры тоже волновались, но, кажется, жалели Рене больше, чем пропавший дирижабль.
«С «Пьеретт» доносят, – телеграфировал наместник в Париж, – что по всему побережью Сомали дирижабля 126Л не обнаружили».
Капитан «Пьеретт» убеждал Рене оставить это скитание вдоль Сомалийских берегов.
– Ведь мы израсходуем уголь, и я не могу рисковать доверившимися мне пассажирами и командой, как ваш Жамен. Вместо одной катастрофы будет две, – убеждал моряк.
Рене пришлось сдаться. Пароход повернул на северо-восток, взявши курс на Коломбо. Уже сильно засвежевший муссон дул в корму.
Рене был в отчаянии. Если бы было в его власти, он так и ходил бы тут у берегов Сомали, пока не сжег бы под котлами весь уголь, всю мебель, все деревянные переборки на пароходе. А теперь не на что было надеяться.