Итак, святой и вселенский собор, угодный Христу, всех нас Спасителю, имея попечение о вере в Него и как бы говоря вместе с писанием: Ревнуя поревновах по Господе (3 Цар.19:10), всеми силами старался об уничтожении случившегося соблазна. А те, которым свойственно, даже необходимо было вместе с этими подвижниками мужественно выступить в бой немедля и охотно вступить в бой и сделаться вместе с нами участниками наград за труды, понесенные за Христа, воспламениться одною с нами ревностью и наполниться в душе благочестивым рвением, — те оказались бесчувственными и жестокосердыми, совершенно похожими по нечестию на того богохульника. Скорбя и сетуя не о славе Христа, а о том, который весьма много и безумно пустословил против Христа, они нападали на мужественно сражавшихся и объявивших себя противниками тех, которые дерзнули безрассудно мудрствовать о Христе, вопия почти следующее: зачем вы обуздали дерзкий и необузданный язык? зачем совлекли овечью кожу с хищного волка и сделали его всем известным? Ибо негодовать на то, что обличен тот богохульник, по моему мнению, значит не иное что, как восклицать то самое, что я сказал уже. Правящий Антиохийскою Церковью, хотя получил повеление вашего величества прибыть к назначенному дню, однако же не присутствовал на святом соборе. Он намеренно медлил в пути, чтобы этою медлительностью споспешествовать нечестию того, который пустословил против Христа, или же (что вероятно или даже несомненно) потому, что был единомыслен с ним. По прошествии уже шестнадцатого дня прибыли наконец первенствующие из его спутников (они были митрополиты) и от его имени возвестили святому собору, что вовсе не следует дожидаться его прибытия, а лучше поспешить исполнением определений. Тогда–то наконец святой собор, собравшись в святой церкви, называемой Мариею, сделал председателем своим и главою самого Христа: положено было на священном престоле честное Евангелие, как бы так взывающее к священнослужителям: Суд праведный судите (Зах.7:9), рассудите между евангелистами и речами Нестория. Общим согласием всех (отцов) собор осудил его (Нестория) мнения и заявил чистоту и превосходство евангельского и апостольского предания, и таким образом сила истины восторжествовала. Потому что все утвердили правую и непорочную веру согласно и с вашим мнением, христолюбивейшие императоры, так как и всякое ваше намерение направляется к тому, что угодно Богу, и соединяется с благочестием, так как и вы никогда ничего не предпочитали истине. А между тем Иоанн, получивший жребий предстоятельства в Антиохийской Церкви, нерадивый, беспечный и снисходительный, когда оскорбляется Христос, напротив, внимательный и неумолимый, когда обвиняется открывший злоречивые уста против того же Христа, с быстротою птицы прибыл в Ефес, самовольно сделал в пользу его (Нестория) все, чего только тот желал, не обращая решительно никакого и ни на что внимания, как будто бы не существует вообще церковных законов и Бог нимало не промышляет о человеческих делах. Действуя скорее по глупости, чем по благоразумию, подчиняясь более гневу, чем господству трезвенного ума, он, едва только соскочил с колесницы и вошел в спальную комнату, еще покрытый пылью, тотчас же принял к себе своих единомышленников, произнес с ними гнусный и крайне несправедливый приговор (союзниками же его были ссыльные, отъявленные келестиане, и сподвижники Несториева безумства, по какому–то великому безрассудству принявшие участие в его преступном богохульстве против Христа), старался всячески опозорить весь святой собор, предавая мнимому отлучению от Церкви всех собравшихся в Ефесе со всего мира славных мужей, весьма известных вашему величеству и прославившихся всякого рода добродетелями. А мне и предстоятелю Ефесской Церкви он нанес еще более тяжкое поругание, произнося клеветы и говоря, будто мы единомудрствуем с нечестивым Аполлинарием и одобряем скверные и нечестивые мнения Ария и Евномия. Сделал же он это, как я сказал, под влиянием неумолимого гнева, в нечестивом бешенстве и в чрезмерной гордости. Поистине меня это весьма удивляет, потому что он всегда казался благосклонным и доброжелательным ко мне, никогда не осуждал моих речей, с великой благосклонностью и сам писал ко мне, и обратно принимал мои письма; перед самыми ефесскими вратами он едва не задушил меня в своих объятиях и в своих письмах ко мне писал так: «Боголюбезнейшему моему господину, святейшему сослужителю Кириллу, Иоанн о Господе желает блага. Немало печалит меня то, что, когда ваша святость прибыла в Ефес, мне осталось еще несколько дней пути. Желание вашей святости больше всякой другой необходимости побуждает меня скорее окончить этот путь». И далее: «Итак, помолись, господине, чтобы без скорби провели мы эти остальные пять или шесть дней и могли увидеться с тобою и обнять священную для нас и божественную твою главу. Приветствуют святость твою, боголюбезнейший господин, епископ Иоанн, Павел и Макарий. Я и прочие находящиеся со мною нижайше кланяемся всему находящемуся с тобой братству. Прощай и продолжай молиться о нас, муж боголюбезнейший и святейший». Итак, почему без всякого оскорбления с моей стороны вдруг сделался моим врагом тот, кто называл меня своим сослужителем и братом? В извинение своего проступка относительно меня, мне кажется, он говорит, что писал ко мне, скрывая еще вражду, которую намерен был открыто объявить в свое время. Но как же он называл меня сослужителем, если я был еретик, если был участник непотребного нечестия Аполлинария, Ария и Евномия? Для чего называл мою главу святою и сверх того священною! Не очевидно ли всякому, что, кто в заговоре с варварами, тот, конечно, враг вашей священнейшей империи? А он, как говорит, скрывал ненависть и расточал любезности, а сердце имел преисполненное коварства и досады. Кто осмелится похвалить человека, привыкшего жить таким образом? Быть может, он думает отыскать каких–нибудь избраннейших врагов? Но и они ненавидели такого, который говорит одно, а в сердце носит другое. Остановим внимание на Божественном Писании. Мы слышали Бога, говорящего подобного рода людям следующее: