Стоило принять такое решение, как сочинителю сразу и стало казаться, что он уже задыхается. Может, еще не совсем, самую малость, но ведь все-таки да? Васюта прислушался к своим ощущениям и ничего не понял. Он будто бы и вовсе уже не дышал… Лишь через какое-то время до него дошло, что он невольно задержал дыхание, потому и впрямь не дышит. Мысленно обматерив себя, сочинитель задышал, стараясь делать неглубокие, экономные вдохи, и теперь уже, наверное, из-за этого стал ощущать нехватку кислорода.
Задохнулся бы он в итоге или застрелился, выяснить сочинителю не удалось. Через какое-то время, также показавшееся ему неимоверно долгим, Васюта не услышал даже, а скорее почувствовал по едва ощутимым толчкам чьи-то шаги. Затем что-то заскреблось-зашуршало – непонятно, насколько далеко от него. Вновь толчки от шагов – и снова шуршание, уже определенно ближе. Пожалуй, теперь и не шуршание, а рокочущий скрежет, будто роет в каменистом грунте яму экскаватор. Но без шума мотора.
И тут к Васюте пришло озарение: если без мотора – значит, человек. А если роет где-то рядом – значит, хочет откопать его! И кто, в таком случае, это может быть? Разумеется, Олюшка! Но почему она не может найти его? Неужели ничем не пометила место, где его закопала?.. Ну да, ей же в пылу боя было не до этого… Но что, если она теперь его не найдет?.. Да нет, не может быть, любимая всю землю вокруг сроет, но его откопает!
А потом сочинитель услышал голоса. Очень глухие и неразборчивые, но определенно не женские. Что это могло значить? Васюта почувствовал сухость во рту и противный холодок вдоль спины. Неужели сбылись его недавние страхи и Олюшки больше нет?.. Но кроме нее никто и не знает, где он закопан… А если его все-таки ищут, но это не его любимая, то… Собственно, вариант был один: сама Олюшка его выкапывать по какой-то причине не может, но она все-таки жива, потому что смогла кому-то сказать, где его нужно искать. На миг он почувствовал облегчение. Но только на миг, поскольку его тут же обдало холодом от новой мысли: Олюшка могла это сказать в последнюю минуту своей жизни. Лежала, смертельно раненная, и успела только шепнуть: «Ищите Васечку под белой березкой…» А березки-то – они все белые! Вот и все. То березка, как говорится, то рябина, куст ракиты над рекой…
«Тьфу! – разозлился на себя Васюта. – Олюшка умерла, а ты тут песенки распеваешь?!»
А в следующий миг затопало-загрохотало прямо над ним, и – о чудо! – брызнувший сверху свет заставил его зажмуриться.
Глава 11
Это были «папа» и «дедушка» – ну, то есть Сис и Дед соответственно. Кто-то из них перевернул «микроскоп», и мир вокруг сочинителя съежился, приняв свои обычные пропорции. Васюта увидел неподалеку лицей, понял, что поблизости дамба, и ему от знакомых ориентиров еще сильнее полегчало.
Спасители тоже с облегчением выдохнули, хотя Дед и проворчал:
– «Три шага от березы», «три шага от березы»! А в какую сторону шагать-то?..
– Чего же ты не уточнил? – хмыкнул Сис.
– А ты?! – возмутился Дед.
– Погодите… – попытался подняться Васюта, но боль в ноге не дала это сделать. Он даже не стал удивляться, что угадал про березу, его интересовало другое. – А почему надо было уточнять? Где сама Олюшка?
– Там… – неопределенно махнул рукой «дедушка».
– Она жива, не беспокойся! – поторопился сказать «папа».
– Была, – счел нужным уточнить Дед, – когда мы уходили.
– Она как раз в сознание пришла, – радостно подхватил Сис. – Вот мы про тебя и узнали…
– Да вы можете мне сказать наконец, что с Олюшкой?! – завопил сочинитель, вновь сделав попытку подняться. – Или я вас сейчас сам тут закопаю!
– Копалка еще не выросла… – пробурчал Валентин Николаевич, но сын остановил его:
– Погоди, пап! Он ведь и правда переживает.
В итоге Сис с Дедом рассказали Васюте, что на них по дороге к Околоту напали недобитки Лохмача, которые, несмотря на уверения осиц, все-таки не отступились от них, а примкнули к группировке «Вольные ходоки», состоявшей из подобного им отребья, и вновь попытали бандитского счастья. От них удалось отбиться, двоих пристрелив, еще троих ранив, но была ранена и Олюшка.