А потом случилось неожиданное. Сначала тоже все шло по плану. Сергей Сидоров достал ловушку из кармана и пристроил рядом с собой на камень. Вокруг Васюта видел только гигантские ноги и басовитый гул голосов. Потом кто-то прогудел:
– Идет, идет! Олюшка, приготовься!
Загрохотали шаги – все ближе и ближе.
– Я пришел, – пророкотал Хмурый. – Кого ждем?
– Может, сначала поздороваемся? – признал сочинитель голос любимой. Небо перечеркнуло нечто огромное, длинное, Васюта не сразу понял, что это Олюшкина рука.
– Вот еще, с бабами ручкаться! – проревел в ответ трубник. И рыкнул: – О! А это что в бутылке, никак самодур? Вот это дело – на ход ноги-то!
Здоровенная ручища потянулась в Васютину сторону, а уже в следующий миг рядом с ним возвышался Хмурый. Который тут же побагровел от злости:
– Это еще что за фокусы?! Ты откуда тут взялся?! Где самодур?!
– Пьянству – бой! – вырвалось у сочинителя. Ему стало ужасно неуютно, но вместе с тем и невыразимо радостно: Олюшка к ним не попала! Впрочем… пока не попала. Ничто не помешает ей сделать это и сейчас. Хотя нет… Васюта услышал грохочущий Олюшкин бас:
– Почему не работает?! Я трогаю, а ничего не выходит!
– Вероятно, только на одного рассчитано, – ответил, судя по всему, Сис и быстро убрал гостинец в карман.
– Почему стало темно?! – завопил Хмурый. – Куда вы меня заманили?!
– Успокойся ты! – выкрикнул сочинитель. – Никто тебя никуда не заманивал, ты сам бутылку увидел. Уроком будет на будущее: сделал дело – гуляй смело, а во время дела – ни-ни!
– Это что, оказия тут такая? А сам тогда как в нее попал, трезвенник?
– Я увидел не спиртное, у каждого свои проблемы. И это не оказия, а гостинец. Не бойся, безопасный, просто немного ограничивает… ну… как бы… зону личной свободы. Временно. Темнота, ясен пень, тоже временное явление. – Васюта не хотел выдавать все ТТХ «микроскопа» и попытался хоть как-то выкрутиться. – А чтобы это время не терять, нас с тобой просто понесут к вездеходу, мы с тобой как бы… э-э… совсем легкими стали в этом гостинце. Так что даже и к лучшему – ноги не стопчем. А мне вообще хорошо, у меня-то нога больная.
– У тебя голова больная, если ты тоже поперся…
– А если бы меня не было, ты бы тут рехнулся сейчас.
– Так ты из-за меня тут, что ли? – Голос Хмурого зазвучал настороженно.
– Если честно, я тут из-за себя, – не очень-то и соврал в ответ сочинитель. – Из-за своих тараканов, большей частью. Но могу тебя еще успокоить: я в этом гостинце уже бывал и ничего со мной не случилось.
– Ага, и хромаешь теперь!..
– Это другое, – категорично отрезал Васюта. И добавил: – Честное слово! Так что не бойся.
– Ты сам смотри не испугайся, – проворчал в ответ Хмурый. – А то здесь, как я понял, не проветрить.
Потом оба надолго замолчали. Васюта услышал мерное посапывание и удивился самообладанию Хмурого: даже в такой необычайной ситуации тот умудрился заснуть. Впрочем, трубника, как и всех здешних, наверняка приучила к этому жизнь: для сна нужно использовать любой удобный момент, поскольку нет никаких гарантий, что следующий будет скоро.
Сам же сочинитель заснуть бы сейчас не смог при всем желании, хоть и прилег, чтобы не расходовать силы напрасно. И не нашел для себя лучшего занятия, чем сочинить новое четверостишие в такт покачиваниям от ходьбы Сиса:
Папа сынишку качал на качелях, И высоко они очень взлетели… Сын рассказал о падении маме. Папа качался полдня вверх ногами.
Васюта недовольно поморщился: качели в его стихах были совсем недавно. Ну и ладно, эти качели никто не лизал, да и стих он никому читать не собирался.
Между тем времени прошло достаточно много, по прикидкам сочинителя, они уже должны были подходить к лицею. И впрямь, вскоре басовито скрипнула и бухнула за ними входная дверь, загремели по лестнице шаги, а потом…
Потом разом, будто включили прожектор, исчезла темнота. Впрочем, нет, никакого прожектора не было. Мало того, здесь вообще не было никакого источника света – казалось, им было пропитано само окружающее пространство. При этом он не ослеплял, а будто мягко обволакивал, казался сродни воздуху, без которого невозможно жить. И ничего, кроме этого вездесущего света, Васюта здесь больше не видел. Хотя он уже не был уверен в правильности самого определения «здесь», ведь оно предполагало наличие хоть какой-то точки отсчета, чего-то такого, за что мог бы уцепиться взгляд. Вокруг же ничего подобного не было. Не считая развалившегося рядом Хмурого, который тут же вскочил на ноги и принялся водить туда-сюда стволом «Печенги»: