При этом надо отдать должное Иосифу Виссарионовичу: он честно предупредил, что “рабочий класс СССР — это совершенно новый, освобожденный от эксплуатации рабочий класс, подобного которому не знала еще история человечества” (с. 123) (равно как и “советское крестьянство — это совершенно новое крестьянство, подобного которому еще не знала истории человечества” — с. 124). Предупредить-то он предупредил, да формула “рабочий класс СССР” немедленно “рационализировалась” (в том числе и им самим) и ее никто больше не употреблял в указанном (т.е ограничительном по существу) смысле, хватало и просто “рабочего класса”, а если и прибавляли “СССР”, то уже только в смысле указания “страны пребывания”. А вот любые характеристики, которые марксизм выработал собственно для рабочего класса, можно было, благодаря этой, вроде бы совершенно незначительной коррекции, при необходимости относить и к сталинскому “рабочему классу СССР”, напрочь забывая, что это “совершенно новый класс”. Высший пилотаж!
Аналогично обстояло дело относительно политической власти. Как мы видели, ранее у Сталина речь не шла о политическом господстве какого-либо класса, да и как ей было идти при отсутствии классов (“классов нет”), хотя власть осществляли некие “лучшие представители рабочего класса” (с. 86). Теперь же положение кардинально меняется, да и речь уже идет не вообще о власти, и даже не о господстве, а о диктатуре! И опять мы имеем терминологический финт. Во-первых, если говорить о диктатуре рабочего класса (пролетариата) как о государстве переходного периода, то, по Марксу и Ленину, он в этом случае осуществляет диктатуру как масса, как “вооруженные рабочие” — “простая организация рабочих масс”5 без особой политической машины, которая в этом отношении как раз и составляет предмет Конститутции. То есть, в данном случае мы опять уже имеем дело с чем-то другим, а не с той диктатурой, о которой говорили Маркс и Ленин, хотя используется для нее все то же наименование. Во-вторых, здесь, как и в случае с понятием “рабочего класса”, сам термин “диктатура” есть результат подсовывания значения одного понятия под другое. Ленин понятие диктатуры определил с предельной научной строгостью: “Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть. Не что иное, как это (выделено Лениным! — Л.Г.), означает понятие “диктатура”.6 Именно такой характер и имела диктатура пролетариата тогда, когда она в строгом соответствии с положениями марксизма имела место у нас непосредственно после революционного взятия власти. Другими словами, диктатура — это не любой, а вполне определенный вид власти (и “не что иное, как это”). А тут вдруг диктатура — власть, “никакими законами не стесненная”, — вводится в Основной Закон! Поэтому можно утверждать, что совершается научный подлог, когда отождествляют власть вообще и конкретный вид этой власти — диктатуру. Полностью отождествляя “диктатуру” с “государственным руководством обществом” (с. 128), делают все возможное, чтобы посильнее запутать вопрос о власти в советском обществе. В результате таких манипуляций уже легко делается вывод, “что общество состоит из двух дружественных классов, из рабочих и крестьян, что государственное руководство обществом (диктатура) принадлежит рабочему классу, как передовому классу общества, что конституция нужна для того, чтобы закрепить общественные порядки, угодные и выгодные трудящимся” (с. 129). Вот так-то. “Диктатура” — это вам уже не какие-то там “передовые представители”!
Ирония истории опять же в том, что в конце концов Сталин оказался прав: не прошло и года после принятия новой Конституции, как власть действительно приобрела форму неприкрытой (сколько бы ее не старались закамуфлировать) диктатуры номенклатуры (а уж конечно не “рабочего класса”!). Закончилась трансформация Советов, которые уже при Ленине народжающаяся номенклатура стремилась превратить из “органов управления через трудящихся” в “органы управления для трудящихся”.7 Конституция юридически закрепила это превращение посредством “прямого, равного и тайного” избирательного права. Известно, что даже самая демократическая буржуазная конститутция путем демократического “прямого” избрания представительных органов только закрепляет власть тех, кто имеет возможность обеспечить избрание нужных людей, в конечном счете надежно гарантируя власть буржуазии, имеющей в руках все средства воздействия на избирателей. То же самое произошло и у нас, разве что средства воздействия несколько отличались, но распоряжалась ими по своему усмотрению номенклатура, как господствующая социальная группа, гарантируя необходимое течение “избирательного процесса”. Лукавил Иосиф Виссарионович, утверждая, что “некому, собственно, давить на народ для того, чтобы исказить его волю” (с. 240). Очень даже было кому, и еще как искажали! Впрочем, что собой представляли наши “выборы без выбора”, всем хорошо известно. Но дело не только в этом. При многоступенчатой системе выборов тех, “настоящих” Советов, избирающие близко знали избираемых, что затрудняло манипулирование избирателями, и благодаря этой близости имелась реальная возможность организации отзыва депутатов в любое время с любых постов (на чем особо настаивал Ленин и без чего о народовластии не приходится и говорить). С ликвидацией многоступенчатости избираемые резко “отдалялись” от избирающих, уже не оставалось возможности непосредственной оценки качеств первых последними, а следовательно, открывалась широчайшая возможность манипулирования выборами для тех, кто эту возможность имел (“печать надо прибрать к рукам обязательно” — с.231); да и право отзыва становилось чисто номинальным. А вот по никак не обоснованному мнению Сталина “непосредственные выборы на местах во все представительные учреждения вплоть до верховных органов лучше обеспечивают интересы трудящихся нашей необъятной страны” (с.112). Нет, не лучше: введение прямых выборов надежно ликвидировало остатки народовластия и окончательно превратило Советы в декоративные органы.