Рассел тогда еще не мог знать, что даже “потеря Индии” ситуации не изменит, поскольку неоколониальные механизмы грабежа еще эффективнее, чем колониальные. Поэтому возможность социалистической революции в Европе или Америке уже давно полностью исключена: их “обуржуазившийся пролетариат” сегодня стоит не против, а “рядом с буржуазией”. В империалистических странах сейчас просто нет социальных слоев, выступающих естественными союзниками социализма. Американский рабочий на каждый заработанный им доллар получает еще два доллара, заработанных пролетарием “третьего мира”. Зачем же ему социалистическая революция — чтобы лишиться двух третей дохода? Такое положение нужно принять как данность, хотя нам, воспитанным на идее пролетарского интернационализма, это и нелегко – вспомним, каким шоком оказалось для наших людей в свое время то, что немецкие рабочие, “одурманенные фашистской пропагандой”, без зазрения совести стреляли в советских! Проблема социалистических преобразований в нынешних империалистических странах станет актуальной только тогда, когда для них исчезнет возможность грабежа и эксплуатации всего остального мира, и рабочим в этих странах, как и во времена Маркса, придется полной мерой отдавать капиталистам прибавочную стоимость со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но до этого еще ох как далеко! А Троцкий согласен был считать “строительство социализма” у нас только “подготовкой европейской и мировой революции”! С этой точки зрения он и рассматривал внутренние процессы в стране.
При анализе внутренних процессов совершенно справедливо Троцкий во главу угла ставил влияние и роль номенклатуры (именуемой им “бюрократией”). Сам в свое время являясь видным представителем этой социальной группы, он знал, о чем говорил, и его свидетельство здесь имеет для нас сейчас чрезвычайно важное значение. Но видя и показывая всевластие “бюрократии” во всех областях жизни нашей страны, Троцкий, тем не менее, не соглашается с ее определением в качестве класса, даже класса “государственной буржуазии”, ибо она не имеет “ни акций, ни облигаций. Она вербуется, пополняется, обновляется в порядке административной иерархии, вне зависимости от каких-либо особых, ей присущих отношений собственности. Своих прав на эксплуатацию государственного аппарата чиновник не может передать по наследству. Бюрократия пользуется привилегиями в порядке злоупотребления” (с.207). Об “особых отношениях собственности” мы еще будем говорить. А коль скоро Троцкого так волнуют проблемы наследования, то вспомнил бы хотя бы “первое сословие” феодального общества в Западной Европе – церковную иерархию, отличающуюся практически всеми теми же чертами, и тем не менее являвшуюся вполне “законной” частью господствующего класса. А здесь вообще особый случай – речь-то идет о социализме! Сам же Троцкий признает, что в данном случае имеют место “величайшие отличия. Ни при каком другом режиме, кроме советского, бюрократия не достигала такой степени независимости от господствующего класса” (с.206). Ладно, “степень независимости” велика, “акций и облигаций” нет, но все же господствующая социальная группа существует и, если это не фикция, то каким-то способом она же осуществляет свое господство? А Троцкий вдруг говорит о “диктатуре пролетариата”!
Уж коль из всего сказанного о всевластии номенклатуры делается столь неожиданный вывод, то тут бы и рассмотреть этот важнейший момент, т.е. показать реальные механизмы такой странной “диктатуры пролетариата”. Но в отличие от “покорных профессоров” (с.66), занятых идеологическим обеспечением господства номенклатуры, Лев Давидович еще не совсем потерял научную совесть, видимо, ему просто стыдно говорить то, что придется сказать в этом случае. Однако и уйти от ответа также невозможно. Поэтому он только как-то скороговоркой, походя отмечает, что “бюрократия” “все еще остается орудием диктатуры пролетариата” – правда, только “одной стороной”. Какой же? Оказывается той, что “вынуждена защищать государственную собственность как источник своей власти”! (с.207). А почему бы и не защищать? Номенклатура была не “вынуждена”, а заинтересована это делать. Ведь сам же Троцкий всей своей книгой показывает, что “бюрократия” вполне могла сказать: “государство – это я!”. И дело не только в “бюрократической” (политической) власти, а во вполне определенной экономической, доходящей до социальной дифференциации: “Неограниченная власть бюрократии является не менее могущественным орудием социальной дифференциации. В ее руках такие рычаги как заработная плата, цены, налоги, бюджет и кредит” (с.113). При наличии таких “рычагов” стоит ли говорить о каком-то “злоупотреблении” привилегиями? Какие еще “акции и облигации” нужны для осуществления экономической власти и “законного” пользования ее плодами? И если это – единственная “сторона”, которой “бюрократия” “все еще” является “орудием диктатуры пролетариата” – бедный “диктатор”! У него-то – никаких “рычагов”, кроме собственной рабочей силы. Слабоват рычаг, коль скоро, по мнению Троцкого, “наемный труд не перестает и при советском режиме нести на себе унизительное клеймо рабства” (с.214-215). “Рабства” у кого? Да все у той же “бюрократии”, больше не у кого, коль скоро “советский Термидор” принес “бюрократии полную независимость и бесконтрольность, а массам – хорошо знакомую заповедь молчания и повиновения” (с. 89). “Бюрократия” – орудие диктатуры ей же “молчаливо повинующихся рабов”! Большего издевательства не только над научным анализом, но и над обыкновенным здравым смыслом придумать невозможно.