Таким образом, классики марксизма, говоря о необходимом для перехода к новому обществу уровне производительных сил, хотя никогда не определяли его в каких-то единицах, имели в виду все же некое их состояние, в общем виде соответствующее уже достигнутому к тому времени промышленно развитыми странами. Маркс и Энгельс уже в 1846 году пишут: “уничтожение частной собственности и разделения труда есть вместе с тем объединение индивидов на созданной современными (!) производительными силами и мировыми сношениями основе”.31 Троцкому приходится отступать от этого положения, переходя к относительной оценке – иначе у него ничего не получается с “низким уровнем техники и культуры” в СССР как доказательстве невозможности в нем социализма. Он же понимает, что “Советский Союз превосходит сейчас своими производительными силами наиболее передовые страны в эпоху Маркса” (с. 51). И тогда ему вопрос о необходимом уровне производительных сил приходится подменять вопросом об “историческом соревновании двух режимов” (там же), что представляет уже совсем другой вопрос. Троцкий при этом исходит из того, что “самый объем человеческих потребностей коренным образом изменился с ростом мировой техники”, появились новые блага, и, по его мнению, “социалистическое общество немыслимо без свободного (!) пользования этими благами” (там же). Он сравнивает экономические возможности нашей страны с ведущими капиталистическими странами, показывая наше существенное отставание от них (с. 17), но не задается вопросом ни о том, откуда взялись эти их возможности, ни о том, сохранились ли бы они при гипотетическом переходе этих стран к социализму. Поэтому его утверждение, что “низшая стадия коммунизма”, употребляя термин Маркса, начинается с того уровня, к которому приблизился наиболее передовой капитализм” (с. 51), не имеет ровно никакого основания.
Мы видели, что классики марксизма неоднократно и совершенно определенно указывали, что подготовка материальных условий нового общества – задача капитализма, с которой он уже давно справился. Ну, а Троцкий имеет прямо противоположное мнение: “Капитализм подготовил условия и силы социального переворота: технику, науку, пролетариат. Коммунистический строй не может, однако, прийти непосредственно на смену буржуазному обществу: материальное и культурное наследство прошлого для этого совершенно недостаточно” (с. 42). Почему? А потому, что на новое общество он смотрит принципиально иначе, чем классики марксизма. Если для них коммунизм – это “царство свободы”, общество, в котором свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех, то Троцкий смотрит на него прежде всего с точки зрения сугубо потребительской: “Социалистическое государство, даже в Америке, на фундаменте самого передового капитализма, не могло бы сразу доставлять каждому столько, сколько нужно” (с. 48). “Сколько же лет потребуется, – восклицает он, – чтобы дать возможность каждому гражданину пользоваться автомобилем в любом направлении, без затруднений пополняя в пути запас горючего?” (с. 51). Ему и в голову не приходит, что, может быть, “пользоваться в любом направлении” с большей эффективностью и удобством можно не увеличивая количество личных автомобилей, а развивая общественный транспорт, что в принципе упор на личное потребление вещей неизбежно приводит к “дурной бесконечности”, не допускающей даже того “хотя бы относительного всеобщего довольства” (с. 53), которое он считает “необходимым условием” социализма, что новое общество будет основываться не на всемерном удовлетворении всех “старых” “вещных” потребностей (которые в этом случае обязательно возрастали бы быстрее, чем самые совершенные средства их удовлетворения; в противном случае вообще исчез бы стимул развития), а на потребностях “новых”, отражающих особенности социальной психологии формирующегося свободного человека, не порабощенного “вещизмом”. Он убежден, напротив, в необходимости “включения в плановую систему” “эгоизма” “производителя и потребителя” (с. 60), сводя фактически личную заинтересованность к материальной. Такой вульгарный материализм, естественно, не имеет ничего общего с марксизмом. Поэтому приходится потихоньку от марксизма уходить, прикрываясь тем, что “теория не есть вексель, который можно в любой момент предъявить действительности ко взысканию. Если теория ошиблась, надо ее пересмотреть или пополнить ее пробелы” (с. 93). Да, “вечных” теорий не бывает. Но, во-первых, если “пересмотр” касается фундаментальных основ теории, то это уже называется не развитием ее, а ревизионизмом; а во-вторых, сам “пересмотр” некоторых элементов, коль скоро он действительно необходим для развития теории, должен осуществляться не контрабандой, а честно и открыто.