“Самодержавная верхушка”, “иерархически разделенная ... очень важными горизонтальными перегородками” (с. 115), “слой, который не занимается непосредственно производительным трудом, а управляет, приказывает, командует, милует и карает” (с. 117) — так определяет Троцкий характерные признаки “бюрократии”. Но если этот устойчивый и структурированный социальный “слой” “самодержавно” “господствует”, “командует”, “управляет” людьми “производительного труда”, как это раньше делали рабовладельцы, феодалы и капиталисты, то почему он не господствующий класс? А потому, видите ли, что для него это не закономерное и необходимое вследствие определенного этапа общественного развития социальное явление, а “чудовищное и все растущее социальное извращение” (с. 196)!
Как бы спохватываясь, что он все же считается марксистом (может быть, даже вспомнив, что Маркс при анализе капиталистического способа производства говорил: “Мы отвлекаемся здесь от той части прибавочной стоимости, которая проедается самим капиталистом”32), Троцкий пишет: “Относительно бюрократии как потребительницы можно с необходимыми изменениями повторить то, что в своем месте было сказано о буржуазии: нет ни основания, ни смысла преувеличивать ее аппетит в отношении предметов личного потребления. Но положение резко меняется, как только мы примем во внимание почти монопольное использование ею старых и новых завоеваний цивилизации. ... бюрократия располагает ими ... точно предметами своего личного обихода” (с. 120). Что в лоб, что по лбу, все равно вся суть – в потреблении, дальше этого анализ данного “слоя” у Троцкого никак не заходит! Он, правда, пару раз применительно к “бюрократии” упоминает о “накоплении”, и даже о ее “потребительских и стяжательских задачах”, утверждая, что “сам правящий слой является главным резервуаром законных и незаконных личных накоплений”, считая это проявлением “мелкобуржуазных тенденций”, и даже “об их прямом преобладании (!) в хозяйственной жизни” (т.е. речь уже вроде бы идет не о потреблении, а о производстве), но соответствующих доказательств не приводит, считая вполне достаточным доказательством само наличие “бюрократии”; но вместо того, чтобы объявить ее на этом основании буржуазией (хотя бы мелкой), он говорит о ней как о “чудовищном и все растущем социальном извращении”. Да и трудно было бы это сделать, так как собственность на средства производства в СССР при всех оговорках он считает государственной, так что о личном накоплении “бюрократией” средств производства речь не идет. Значит, речь о предметах потребления? При чем же тогда здесь “накопление” и “буржуазия”? Тем более, что, по его мнению, “тяга к первоначальному накоплению” порождается нуждою (с. 211)! Воистину, “от незнакомых явлений ищут спасения в знакомых терминах” (с. 203).
В результате получаются нестыковки. Вот тут и начинается эквилибристика. Троцкий готов считать “бюрократию” даже “кастой”, лишь бы не считать ее классом. Он ведь понимает, что “бюрократия СССР ... есть нечто большее, чем бюрократия. Она есть единственный в полном смысле слова привилегированный и командующий слой в советском обществе. ... самый факт присвоения ею политической власти в стране, где важнейшие средства производства сосредоточены в руках государства, создают новое, еще небывалое взаимоотношение между бюрократией и богатствами нации. Средства производства принадлежат государству. Но государство как бы (?) “принадлежит” бюрократии” (с. 206). Значит, связи между “бюрократией” и отношениями собственности Троцкий не замечать все же не может. Но, по его мнению, “бюрократия еще не создала для своего господства социальной опоры, в виде особых форм собственности” (с. 207). Раньше он пишет: “Под углом зрения на средства производства разницы между маршалом и прислугой ... как бы (!) не существует. Между тем один из них занимает барские квартиры, ... другие живут в деревянных бараках... Поверхностные “теоретики” могут, конечно, утешать себя тем, что распределение благ есть фактор второго порядка по отношению к производству. Диалектика взаимодействия остается, однако, во всей своей силе и здесь. В зависимости от того, в какую сторону эволюционируют различия в условиях личного существования, разрешается в конце концов и вопрос об окончательной судьбе огосударствленных средств производства” (с. 198). Такая вот диалектика производства и распределения, где в конечном счете отношения распределения определяют отношения производства. Хвост вертит собакой. Вот что значит быть теоретиком “неповерхностным”! И все та же логика: и “как бы”, и в кавычках “принадлежит”, т.е. фактически признается, что все эти моменты имеют особый смысл, но, тем не менее, – “не создала особых форм”. Да в том-то и дело, что создала, и именно особые формы собственности, и только стремление “спастись в знакомых терминах от незнакомых явлений” не позволяет их увидеть – не позволяет увидеть расщепленный характер отношений собственности на средства производства на данном этапе развития социализма, в которых номенклатура (“бюрократия”) играет вполне определенную роль – роль их распорядителя (но не владельца). Не видя этого особого характера отношений собственности, Троцкий считает, что устранение бюрократии не было бы социальной революцией (хотя и ликвидировало бы установившуюся социальную дифференциацию!), поскольку здесь “дело не идет ... об изменении экономических основ общества, о замене одних форм собственности другими” (с. 238). Другими словами, корни всех ошибок Троцкого в том же – в представлении о социализме как “низшей ступени коммунизма”, уже в окончательном виде имеющей коммунистические производственные отношения, и отличающейся только “буржуазным правом” в распределении. Уже при рассмотрении взглядов Троцкого видно, к каким логическим несоответствиям приводит такой подход применительно к “реальному социализму”, однако этот вопрос настолько важен, что ниже мы его рассмотрим отдельно.
Все сказанное лишний раз подтверждает, что ложная идея может деформировать результаты анализа даже столь мощного интеллекта, способного в других случаях делать поразительно точные вводы. Примером последнего является предсказание Троцким поведения “бюрократии” в случае, если “правящую советскую касту низвергла бы буржуазная партия”. Он пророчески пишет, что в таком случае “она нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бюрократов, администраторов, техников, директоров, партийных секретарей, вообще привилегированных верхов... буржуазной реставрации пришлось бы, пожалуй, вычистить меньше народу, чем революционной партии. Главной задачей новой власти было бы, однако, восстановление частной собственности на средства производства” (с. 209-210). Так оно и получилось. Одного только не сумел предвидеть Лев Давидович: что указанной им “буржуазной партией” со временем станет сама эта его “бюрократия”, сама “правящая советская каста”. А ведь мог бы – помешало упорное следование наперед принятым догмам, соответствующим интересам той социальной группы, интересы которой он выражал.