"Минутку... А почему я, собственно говоря, так вызверяюсь на этого Ватанабэ? Почему он меня так раздражает? Нет, ну понятно, что он - ходячий чирей на самом интересном месте. Однако почему я реагирую так остро на все, что он делает или говорит?"
Это действительно был интересный вопрос. За все годы сознательной жизни Мегуми Канзаки никогда столь открыто не ощущала в себе неприятия к людям. Воспитание в семье, а затем и в христианской миссии не слишком способствовала усвоению открытости в проявлении гнева, раздражения или прочих "нечистых" чувств. Так что даже людей неприятных Мегуми всегда терпела с истинно христианским снисхождением. Даже начальника Муранаки, неприятного клерка со средней высоты должностью и кучей тараканов в голове. Даже Ривареса с его тягой к сальным шуткам и алкоголю. И даже сухого холодного Мастера она могла понять, хотя первый порыв и призывал обложить его нехорошими словами после объявления о ее переводе.
Но Ватанабэ... К нему она с первой минуты почувствовала столь явную неприязнь, что даже не стала ее скрывать. И ни на миг не проснулась в ней ее богобоязненная совесть с криком о терпении и любви к ближнему. Сэм Ватанабэ ее откровенно раздражал и злил. Куда больше и куда сильнее всех остальных людей, встреченных ей в жизни.
И все-таки, где он шляется?!
- Вот где он? - раздраженно протянула девушка, засовывая руки в карманы куртки.
- А можно аналогичный вопрос? - вдруг услышала она справа и, поворачиваясь на голос, уже узнала его. Это был тот самый мягкий и тягучий, словно мед, голос.
Незнакомка из ночного клуба стояла совсем близко, на расстоянии одного парковочного места, и Мегуми готова была поклясться, что парой секунд назад ее там не было. Она выглядела совсем как тогда, неделю назад: темно-серый плащ, расстегнутый и демонстрирующий иссиня-темный брючный костюм и белоснежную блузку. Длинные чуть вьющиеся волосы цвета начищенной меди ниспадали на плечи густым водопадом, напоминавшим мягкий неподвижный костер. Черты европейского лица, тонкие, словно вырезанные талантливым и усердным скульптором, застыли вместе с легкой ироничной улыбкой, тронувшей губы, а глубокие зеленые глаза весело смотрели на Канзаки.
- Так можно? - переспросила она и улыбнулась чуть шире, склонив голову вправо и прищурившись. - Где твой толстый спутник? И где девочка?
Сначала к ней вернулись звуки. Где-то далеко-далеко слышался ритмичный стук дубиной по мясной туше. Однажды она слышала такой, когда была на бойне. Точнее, не на бойне, а в кухне, где вынутое из морозильника мясо повар отбивал для мягкости специальной дубинкой. Примерно такие же звуки вдруг возникли в темноте.
Самое страшное в этой темноте заключалось в осознании одной простой истины. Смерть - это не отсутствие мира вокруг тебя. Это не просто угольно-черный покров, заменяющий реальность. Самое страшное в темноте смерти - это то, что в этой темноте тебя тоже нет. В ней нет вообще ничего.
Но вот в вакуумной бездне небытия появились звуки. Кто-то отбивал замерзшую мясную тушу на расстоянии многих миль. И с каждым глухим ударом к ней возвращалось что-то еще. Она вспомнила, как ее зовут. Китами. Да, ее зовут Китами. И она умерла. Вот почему так болит горло - ей же перерезал глотку сын Кобаяси. Наконец-то пришла боль.
Ха, у нее уже болит горло... А еще очень холодно щеке. Наверное, потому, что она упала лицом вниз и сейчас лежит на полу в подвале. И чувствует боль, холод. И слышит удары. Может быть, это ее труп сейчас колотят дубиной изо всех сил, а ей кажется, что все это происходит где-то далеко? Может. И, честно говоря, как-то наплевать.
Но вот начало прорезаться зрение. Мутное светлое пятно выплыло из ткани великого Ничто, принимая форму открытого настежь дверного проема. Из этого длинного прямоугольника просто-таки хлестал солнечный свет, прилетающий сквозь коридорные окна ее школы и достигающий двери в подсобные помещения, смешивающийся со светом включившихся ламп в коридорах. Хотя как он может хлестать? Вряд ли. Просто в контрасте с абсолютнейшей тьмой этот свет кажется таким буйным. Только в одном углу яркого прямоугольника что-то мелькает, заслоняя оранжево-золотистый поток. И именно оттуда доносятся звуки.
Китами вдруг поняла, что моргнула. На долю секунды вернувшийся к ней мир исчез, а потом появился вновь. И ставшая уже не столь непроглядной его картина была такова: возле входа в тот самый подвал, где она умерла, на коленях стоял человек в кожаной куртке. Сын Кобаяси. Руки беспомощно повисли, мотоциклетный шлем с разбитым стеклом валялся рядом. А над коленопреклонной фигурой возвышался, задевая плечом свет, Ватанабэ. И заносил руку.
С громким чавкающее-хрустящим звуком кулак Сэма впечатался в лицо стоявшего на коленях. Тот откинулся назад, брызгая кровью из рассеченной ранее брови и рта с выбитым зубом, но рука толстяка схватила бедолагу за плечо и удержала.
- Итак, подытожим, - произнес Сэм. - Разумеется, "колдовать" - нехорошо.
Он ткнул указательным пальцем в окровавленный лоб собеседника.
- Убивать гениальных ученых - тоже нехорошо. Однако похищать маленьких девочек еще хуже. Ставить эксперименты над маленькими девочками - еще хуже. Охотиться на сбежавших маленьких девочек - совсем плохо, особенно если учесть, что с ними творил покойный папа. А уж пользоваться стимуляторами для того, чтобы зарезать одну-единственную девчушку - это просто низко. Неужели современных учителей не инструктируют по поводу банальнейших моральных принципов? Или совесть окончательно устарела, а, Сато-сенсей?
Его жертва только захрипела в ответ. Потом, устало харкнув кровью, мужчина тяжело задышал. Наконец, он заговорил.
- Хватит пороть... Чхшушь... - он поперхнулся и зашипел, сплевывая выбитый зуб. - Ты прошто... Тахой же... Как она. Она убила моего отца. Она калечила жхизни люджям...
- А тебе не кажется, что калека может воспылать жаждой мести к здоровым? - ласково-ласково спросил Ватанабэ, легонько стукнув сына Кобаяси по темечку. - Это ее не оправдывает, но не надо из себя святых великомучеников корчить. Ты тоже хорош - подкрался к ней с ножом в темноте. Нажрался стимуляторов, а иначе ты бы так долго не продержался и так быстро не двигался. К тому же, не думай, что я не догадался. Ты ждал момента все это время, весь год, что ты работал в школе.
- Ждахл... Кх... Я ждал момента. Я взял фамилию матери, воспользовался дипломом Токийского университета и устроился в эту чертову школу. Я сумел выследить эту тварь, когда ее семья перебралась сюда с Хоккайдо. Я стал учителем и ждал момента, ждал удара. А когда появился ты, я понял, что пора. Никто до тебя не мог выкинуть с ней такую шутку и остаться целым. Когда ты отшлепал ее на глазах у всей школы, я понял, что не смогу больше ждать. Я боялся ее, я знал, что она за чудовище. Но потом я понял, что месть сильнее страха.
- Ох уж мне эти мстители, - ерническим тоном запричитал Ватанабэ. - Вечно у них появляется склонность к пафосным монологам. Сынок, мне абсолютно все равно, чего ты ждал и чего хотел. Мне априори интересна только сама девчонка.
- Зачем она тебе? Кто ты?
- Я никто. Просто эксцентричный засранец.
Ватанабэ покрепче ухватил сына Кобаяси за ворот кожаной куртки и сильно толкнул вперед. Колени побежденного оторвались от земли, когда он запрокинулся на спину, стукаясь головой об пол. Затем толстяк взмахнул рукой, будто пытаясь стряхнуть налипшую грязь, и развернулся. Китами поняла, что он смотрит прямо на нее. А потом вдруг снова пришла темнота. Но на этот раз она выплыла из чернильно-густой тьмы почти сразу.
- Ну как, спящая красавица?
Он обращался к ней. Словно она не была убита у него на глазах. Не дурак ли? Но ведь и она на него смотрела. Следовательно, она не была мертва в привычном человеку представлении о смерти. Хотя однажды она видела короткометражный фильм, где от лица трупа рассказывалось о его смерти и том, что он видел мертвыми глазами после. Но то было кино, а это - жизнь. Однако Китами определенно видела, слышала и даже немного чувствовала. Выходило, что она вряд ли мертва.