Математик снова снял очки, с любопытством окинув инспектора невооруженным взглядом.
— А если человек не поддерживает вашу сизифову политику? — спросил он.
— Не советую вам заявлять это в суде, — жестко парировал инспектор. — Хотя свободу воли никто и не отменял. Закон не запрещает отказаться от гражданского долга. Но кто не имеет обязанностей, не имеет и прав.
«Все-таки с детьми намного проще», — думал Фрэнк, протискиваясь по магистрали через дневную пробку и озабоченно поглядывая на часы. Эрик довольно болтал ногами в детском кресле, пристегнутом к переднему сиденью. Весь багажник и заднюю часть салона занял новенький акваплан с электромотором, облегчивший лимит Фрэнка на целых тридцать кредитов. Он рассчитывал потратить больше, но шикарная сверкающая обнова заняла все воображение мальчишки, не оставив места для других желаний. Теперь официальные извещения сыпались на коммуникатор Фрэнка каждый час, но цейтнот поджимал инспектора — нужно было сдать стопку отчетов и успеть заехать в следственный изолятор, а он все не мог пробиться через пробку, чтобы отвезти сына домой.
— Чем вы сегодня занимались? — поинтересовался Фрэнк.
— Проходили, как правильно выбирать игрушки на этой неделе, — ответил Эрик. — Еще нам говорили, какой модный цвет будет летом.
— Какой цвет будет в моде, — поправил Фрэнк.
— Да, папа. «Сомон» и «Ниагара».
— Верно. Ты отлично справился с практикой, — похвалил отец, — и выбрал правильный подарок.
Коммуникатор снова пискнул. На этот раз пришел ответ на запрос в информационный центр. Инспектор набрал присланный номер.
— Алло? — осведомился женский голос.
— Здравствуйте. Это Ирма Вебельман? Вас беспокоит инспектор Вествуд, из контроля потребления, — представился Фрэнк.
— Это Ирма Блэр, — донеслось из динамика. — После развода я вернула девичью фамилию.
— Я звоню по поводу вашего мужа. Простите, бывшего мужа, — поправился Фрэнк.
— Что опять натворил этот болван? — холодно спросила Ирма. — А впрочем, все равно. Я потратила на него восемь лет жизни — к счастью, теперь это не мое дело.
— Речь идет о лишении гражданства. Я подумал, что вы…
— Что — я? Снова стану опекать сорокалетнего младенца? Тащить на себе все хозяйство, пока он грызет ночами карандаши над своими тетрадками? Нет уж, с меня довольно!
— Папа, почему тетя на тебя сердится? — спросил Эрик, на секунду покинув радужные грезы о первом испытании подарка в бассейне.
— Я все понимаю, — сказал Фрэнк, игнорируя детский вопрос. — Но ситуация такова, что спасти его может лишь взятие под опеку. Есть у него другие родственники?
В разговоре возникла длинная пауза. Фрэнку даже показалось, что связь оборвалась.
— Папа, тетя плачет? — спросил Эрик.
Фрэнк снова проигнорировал вопрос.
— Когда суд? — внезапно спросила Ирма странным севшим голосом.
— Утром, — ответил Фрэнк.
— Передайте ему… — сказала Ирма. — А впрочем, ничего…
— Сигарету? — спросил Фрэнк.
— Спасибо, я не курю, — ответил математик.
— Я тоже. Но иногда другие просят закурить.
— Не думаю, что это поможет.
Инспектор снова принялся мерить шагами камеру. Четыре шага вперед, оборот, четыре назад, и снова.
— Не понимаю, — сказал он. — Решительно вас не понимаю. Неужели это вам так тяжело сделать несколько покупок?
— Нет, — ответил Вебельман, — не тяжело.
— Тогда почему?
— Не хочу.
— Глупо, — сказал Фрэнк. — Ребячество. Ослиное упрямство.
— Принцип, — возразил математик. Он покопался в нагрудном кармане рубашки, вынул оттуда сложенный помятый листок и положил его на тюремный стол. — Вот.