— Дмитрий, а если бы я разыскивала не только того китайского коммуниста, о котором мы говорили раньше, но и кого-то еще, здесь, в Москве, вы бы согласились мне помочь найти этого человека?
Он внимательно посмотрел на нее. Его взгляд прошелся по всем чертам ее лица, остановился даже на ее горле, когда она сглотнула, и Лида поняла, что только что перепрыгнула на камень в самом глубоком месте реки.
Над Москвой-рекой поднялся туман. Тонкими щупальцами он пробрался через дорогу к дверям подъездов и притаился в ожидании выходящих на улицу. Сани ныряли в него и исчезали из виду.
Алексею не хотелось шевелиться. Он чувствовал себя призраком. Одинокая фигура между бытием и небытием. Каждый раз, когда он слышал шаги на широкой лестнице, где он стоял, прислонившись к одной из каменных колонн у входа в храм, дыхание его ускорялось. На этот раз все происходило не в его истощенном уме, а по-настоящему. Из белесых нагромождений влажного воздуха перед ним выдвинулась женская фигура. Он протянул к ней руку, но женщина резко дернулась в сторону. Алексей понял, что его приняли за нищего попрошайку. Он успел заметить, что у женщины были тяжелые черные брови и толстые голени. Нет, это не Лида. И не Антонина с ее изящно очерченными лодыжками и прекрасной фигурой. В эту секунду ему страстно захотелось снова ощутить ее прикосновение, которое избавило бы его от этого тягостного и монотонного бесцветия. Глаза его закрылись, когда холод острыми пальцами проник через тонкое пальто в его кровь, отчего та замедлила движение, стала вялой, тяжелой и по венам продвигалась болезненными толчками.
Полдень уже прошел. Давно. Алексей заставил себя поднять веки, чтобы не пропустить Лиду. В таком тумане она могла пройти от него в трех шагах и даже не заметить. Он запрокинул голову, но золоченые купола храма Христа Спасителя перестали существовать, сырой воздух скрыл их. На Алексея вдруг нахлынуло какое-то беспокойство. Невольно он отшатнулся от колонны, как будто она могла в любую секунду обрушиться, взорваться, но, перестав ощущать спиной прочную каменную стену, он почувствовал пустоту и незащищенность. Чувствуют ли верующие то же самое? Потерю прочной основы, веры?
Он медленно двинулся вокруг здания, пока не вышел к стороне, обращенной к Москве-реке. Ее медлительные воды напоминали холодную твердую сталь. Алексей вышел на мост, пересекающий ее, но, дойдя до середины, вынужден был остановиться, потому что мышцы ног дрожали от истощения. Облокотившись о парапет, Алексей понял, что в этот миг он перестал существовать. Находясь так близко от реки, он словно растворился, окутанный коконом тумана, никто не видел его и не знал о его существовании.
Но это было не важно. Лида все равно не придет. Могла ли она его обмануть? Нет. Он покачал головой. В том письме она не лгала, он не сомневался в этом. Она либо уехала из Москвы — с отцом или без него, — либо не смогла прийти к храму. Как бы там ни было, он сейчас не мог помочь ни Лиде, ни Иенсу Фриису. Но как скучал он по ней, по ее смеху, по упрямому подбородку, по тому, как она умела выводить его из себя. А те секунды нежности, которые изредка бывали у нее! Сейчас их ему не хватало больше всего.
Поездка в Москву дорого ему обошлась. Она истощила его. И в физическом, и в психическом смысле. Чтобы добраться сюда, ему пришлось отдать все свои силы. Бывало, Алексей, потеряв счет времени, неделями шел без остановки и без еды. Он перевесился через парапет, всмотрелся в подушку из густого белого воздуха, которая лежала прямо под ним, и у него защемило сердце от желания лечь на нее, закрыть глаза и снова увидеть во сне, как они с отцом скачут по осеннему лесу.
Посреди тюремного двора стояла группа заключенных. Девять мужчин и три женщины. Из защищенного от пронизывающего ветра грузовика, невидимые в металлических глубинах его кузова, с винтовками на коленях и согревающим сигаретным дымом в легких, за ними наблюдали двое солдат. Снаружи снег летел на землю быстрыми спиралями, опускаясь на шапки и плечи заключенных. И все же, несмотря на холод, несмотря на высокие мрачные стены, нависшие над ними и загораживающие даже тот слабый свет, который просачивался с тусклого зимнего неба, заключенные улыбались.
Все было как всегда. День без громыхания замков. Без бряцанья ключей, без бесконечных серых коридоров, ведущих лишь к очередным замкам и коридорам. Сладкое предчувствие покалывало кожу. Пенсу это напомнило, как он совсем молодой в Петербурге на конном дворе дожидался кареты, которая должна была отвезти их па день в Летний дворец. Но сегодня никаких дворцов он не увидит. Отнюдь. Всего лишь гигантский ангар на тщательно охраняемом поле посреди густого леса. Самого леса он тоже не видел, зато до него долетал шум ветра, гуляющего в кронах, вздохи качающихся и дрожащих ветвей. В сибирских лесах он слышал этот звук миллион раз, он был ему так же знаком, как его собственное дыхание.