А дальше каждый из нас пытался заснуть в своей комнате с противным комком ненависти. Ара, я уверен, ненавидела себя сейчас за слабость, за что, что не смогла контролировать реакции тела. Я – за то, что показал, какое чудовище. Не хотел – но показал. Показал, возможно даже хуже, чем я есть. Ненависть внутри нас лежала тяжелым комком. Это как будто внутрь тебя кинули детский противный слизький мяч-лизун и он прилип в твои внутренности, его невозможно вытолкать самым сильным кашлем, запить горячим кофе, чтобы оно растворилось. Просто с омерзением ждешь, когда оно отвалится – само.
Глава 17. Ара
За все в мире приходится платить. За удовольствие; за радость быть принятой, неотвергнутой; за свободу; да много что, если подумать входит в этот список. Получаешь благо – платишь за него, совершенно естественный и справедливый процесс, тем более в эпоху капитализма. Однако ведь дело не только в деньгах. Мама заботится о своем недавно родившемся карапузе, не высыпается, у нее выпадают волосы, крошатся зубы, но это ее плата за первую улыбку, обращенную именно к ней, за самый красивый портрет мамы, нарисованный цветными карандашами на обоях.
Только моей маме не нужны были такие дары, мои «дары» вообще нужны были только Михаилу. Он их принимал с благодарностью и платил щедро. Платил в первую очередь деньгами, разумеется, ведь за годы с ним я стала такой, что могу теперь смело и даже свысока смотреть в глаза тем, кто меня презирал, унижал, для кого я была «отбросом». Я абсолютно согласна, что 90% человеческих проблем решаются при помощи денег, но Михаил давал мне много чего и помимо них. Опору. Заботу. Веру.
В нем я нашла заботливую маму. В нем нашла надежного отца. В нем нашла первую любовь, который умел смотреть восхищенными глазами. За такой взгляд многое можно было отдать. И я отдавала. Отдавала себя.
Поначалу он брал только тело, однако чем больше я становилась другой – Арой – тем больше он забирал то, что я с удовольствием и благодарностью отдавала. Эмоции. Чувства. Душу.
Случись что с ним, и сказали бы, что от меня зависит жизнь Михаила, я продала и отдала бы за его жизнь правую почку, потому что левую, с хроническим пиелонефритом вряд ли бы купили. Хотя, если бы проверяли генетику, возможно бы и от правой отказались. Или при пересадке почек неважно, что твои родители – хронические алкоголики?
При учебе в школе, как оказалось, это важно. Осознавание этого произошло довольно резко и достаточно больно.
В первую половину первого учебного года я еще считала, что у нас обычная, даже чуть ли не идеальная семья. Разве что к нам приходили чужие тети и дяди, в руках которых всегда была бутылка и которые дымили как паровоз на кухне. Иногда некоторые из них даже приводили с собой девочек или мальчиков – своих детей, в такие дни даже перепадало вкусное угощение – с предупреждением не показываться на глаза взрослым, нам строго настрого наказывали не высовываться из комнаты, которая именовалась у нас как спальная, заносили лимонад, по кусочку колбасы и хлеба или даже чупа-чупсы. Тогда мне казалось нормальным, что колготки у детей не всегда были заштопаны, платья – на размер или два больше и не первой чистоты, волосы – жирные, ободки ногтей – грязные. Возможно, потому, что и я была одной из таких детей.
Но в школе в нашем классе таких не было. И все равно я сначала не понимала, почему все дети поехали на экскурсию в Дарвиновский музей, а я после уроков пошла домой; почему на день рождение к Мире пошли все девочки и даже несколько мальчиков из класса, а я – нет.
Хотя скорее именно после этого дня рождения я и задумалась о том, что что-то не так, неправильно в нашей семье. На следующий день Мира хвасталась шикарными куклами и наборами, которые ей подарили друзья, а я даже не знала, что на этот праздник полагается подарок; показывала фото своей большой комнаты, где была светлая-светлая мебель, в вазе стояли изумительно-красивые цветы – это были эустомы лавандового цвета, а на роскошном диване в смешных картонных шляпках сидели, растянув губы в улыбке, девочки из нашего класса. Я тогда выбежала из класса и заперлась в туалетной кабинке. Я не плакала, но во мне бурлила такая злость, что я реально боялась, что наброшусь на кого-нибудь из одноклассников, благо повода хватало, к том времени меня уже начинали буллить.
Зато вечером дома я разбушевалась вовсю. Мама и папа никогда не сдерживали свои эмоции, ругань и драки были привычным делом. Поэтому и я посчитала, что имею полное право выразить таким образом свой гнев. Однако уже через пару минут мне ясно дали понять, что такое не прокатит, а «остыть» отправила на крохотный балкон, там хранился всякий хлам, в том числе и старые куртки-фуфайки. Когда защелка со скрипом оторвала меня от внешнего мира, я поняла, что кроме холода здесь мне грозит еще один враг – страшная тьма.