Перед выходом на проповедь И. X. отправляется к Иоанну Крестителю и принимает от него крещение, после чего уходит в пустыню на 40 дней (срок поста кающихся ниневитян в ветхозаветной Книге Ионы; ср. продолжительность т. н. великого поста, лат. Quadragesima [букв. «сороковая»], в практике православия и католицизма), чтобы в полном уединении и воздержании от пищи выдержать духовный поединок с дьяволом (Мф. 4:1-11, Лк. 4:1-3). Лишь после этого И. X. выступает с возвещением мессианского времени (Мф. 4:17). Возраст И. X. при этом приблизительно определяется в 30 лет (Лк. 3:23) — символически значимая пора совершенной зрелости; впрочем, в Евангелии от Иоанна как будто предполагается несколько более поздний возраст (см. 8:67: «Тебе нет еще пятидесяти лет»). И. X. призывает первых учеников (т. н. апостолы, букв, «посланники») из среды рыбаков Тивериадского озера, ходит с ними по Палестине, проповедуя и творя чудеса. Постоянный мотив — столкновения с иудейскими ортодоксами из числа соперничавших тогда религиозных течений фарисеев и саддукеев, вызванные тем, что И. X. постоянно нарушает формальные табу религиозной практики, отдавая приоритет милосердию: исцеляет в субботу, общается с грешниками и ритуально нечистыми лицами и т.д. (Вероучительно И. X. во всех спорных вопросах между фарисеями и саддукеями значительно ближе к фарисеям, но тем острее его критика духа набожного начетничества и обрядоверия.) Очень интересен вопрос о его отношении к третьему направлению тогдашнего иудаизма — ессейству (ср. Кумран-ские тексты). Слово «ессейство» не встречается в Евангелиях; высказывалась гипотеза, согласно которой обозначение Симона, в гостях у которого в Вифании был И. X. с учениками (Мф. 26:6 и др.), как «прокаженного», по смыслу несовместимое с ритуальным запретом для прокаженных проживать в населенных пунктах и тем более вступать в общение со здоровыми, возникло как искажение слова, обозначавшего ессея (интересно, что в Лк. 7:36, менее заинтересованного в нюансах классификации еврейских религиозных групп, это же лицо названо «фарисеем»); м. пр., об этом заставляет думать спор о благовониях, которыми грешница на пиру умащает И. X. — ессеи имели специальный запрет на употребление благовоний. Как наставник своих последователей, И. X. в иудейском контексте воспринимается как рабби, так к нему и обращаются (Мф. 26:25 и 49; Мк. 9:5; Ин. 1:38 и 49; 3:2). Евангелия чаще всего показывают И. X. именно учащим; иногда это происходит в синагогах или в пристройках Иерусалимского Храма, т.е. в нормальной обстановке деятельности рабби (впрочем, проповедь в пустынных местах более напоминает поведение пророка). Другие «учители во Израиле» диспутируют с И. X., как со своим коллегой и конкурентом. И все же он представляет собой в этой среде совсем особый случай, поскольку учит, не пройдя формальной выучки (Ин. 7:15) а главное, иначе говорит — «как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф. 7:29; Мк. 1:22). Проповедь И. X. особенно акцентирует значение самоотверженной готовности к отказу от выгод и социальных преимуществ, от гарантированной обеспеченности, как решающего критерия духовной жизни. Сам И. X. своей жизнью странствующего проповедника, «не имеющего, где приклонить главу» (Мф. 8:20; Лк. 9:58), подает пример такой жизни. Очень важный мотив проповеди — обязанность любви к врагам и гонителям (Мф. 5:44-46).
В дни перед иудейской пасхой И. X. приближается к Иерусалиму, торжественно въезжает в город на ослице (библейский символ кротости и миролюбия в противоположность боевому коню), принимает приветствия от народной толпы, обращающейся к нему с ритуальными возгласами как к мессианскому царю, и властно изгоняет из помещений Иерусалимского Храма менял и торговцев жертвенными животными (Мф. 21:1-13; Мк. 11:1-11; Лк. 19:28-46; Ин. 12:12-19). Иудейские старейшины, составлявшие особое религиозно-административное и судебное учреждение — синедрион, решают предать И. X. (как опасного проповедника, стоящего вне системы школ, как нарушителя обрядовой дисциплины, и как вождя, могущего поссорить с ними римлян) своему суду, чтобы затем выдать на казнь римским властям. И. X. в кругу двенадцати апостолов тайно совершает пасхальную трапезу (т. н. Тайная Вечеря), во время которой предсказывает, что один из апостолов предаст его, а затем подает ученикам хлеб и вино со словами «это есть Тело Мое» и «это есть Кровь Моя», а себя уподобляя закланному и вкушаемому пасхальному агнцу, — прообраз христианского таинства Евхаристии (Мф. 26:20-29; Мк. 14:18-25; Лк. 22:8-38; Ин. 13, где евхаристические мотивы отсутствуют, но зато описано, как И. X. омыл ноги ученикам, подавая им пример взаимного служения). Ночь И. X. проводит с учениками в Гефсиманском саду к востоку от Иерусалима, «ужасается и тоскует», просит троих самых избранных апостолов (некогда присутствовавших при Преображении) бодрствовать вместе с ним и обращается к Богу с молитвой: «Отче! о, если бы Ты благоволил пронести эту чашу мимо Меня! впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет» Лк. 22, 42); напряжение его духа доходит при этом до кровавого пота (там же, 44). Посреди ночи приходят вооруженные пособники иудейских старейшин; И.Х. отведен на суд синедриона, где подтверждает свое мессианское достоинство (Мк.14, 61-62), за что ему выносят предварительный смертный приговор, а ранним утром отводят к римскому прокуратору Понтию Пилату для утверждения приговора. И.Х. ждет участь бесправных — бичевание и затем распятие на кресте (специфически римский способ унизительной и особенно мучительной казни).
Далее рассказывается, что когда по истечении субботы женщины из окружения И. X. пришли, чтобы еще раз омыть и умастить благовониями тело, саркофаг оказался пуст, а сидевший на его краю «юноша» (ангел) сказал, что И. X. воскрес и ученики встретят его в Галилее (Мк. 16:1-8; древнейший текст этого Евангелия здесь и кончался). Другие Евангелия описывают явления Воскресшего ученикам, завершающиеся вознесением на небеса; но само событие воскресения описывается только в апокрифах.
Церковное учение о И. X. как «единосущном» Богу-Отцу Сыне и Слове (Логосе) разрабатывалось в острых спорах в продолжение первого полтысячелетия истории христианского богословия. Образ И. X. в культуре христианских народов выявлял многообразный спектр интерпретаций, образующих, однако, сложное единство: в византийском типе иконографии — отрешенная царственность, аскетическая власть над собой, тонкость ума; для Франциска Ассизского — идеал радостной нищеты; в культуре позднего западного средневековья — прежде всего «Муж Скорбей» в терновом венце, требующий эмоционально-имаги-нативного вникания в тайну муки; для сознания XIX в., отчасти продолжающего жить, например, у Пастернака, — образ страдающей человечности.
ИОАКИМ И АННА
ИОАКИМ И АННА (Иоаким - евр. fhoyaqim, «Господь воздвигнет»; Анна — евр. hanna, «благодать», «милость»), в христианском предании родители Девы Марии, чета ближайших предков Иисуса Христа (церк.-слав. «богоотцы»). В канонических новозаветных текстах И. и А. не упоминаются (евангелисты в соответствии с иудейской традицией сакрального права заинтересованы исключительно в генеалогии Христа со стороны Иосифа Обручника, т. е., строго говоря, как бы в легальной фикции). Первоисточник многочисленных легенд об И. и А. — раннехристианский апокриф «Рождество Марии», возникший ок. 200 г. (по-видимому, в Египте) и получивший впоследствии название «Протоевангелие Иакова». По преданию, Иоаким происходил из колена Иуды, из царского и мессианского рода Давида (будучи, т. о., родичем Иосифа Обручника), а Анна — из колена Левия, из священнического рода Аарона: в их браке соединилось наследственное преемство царского и священнического сана. Тот и другой сан получал утверждение в их личной праведности ветхозаветного типа: будучи людьми состоятельными, они треть своих доходов отдают на жертвоприношения и пожертвования в Иерусалимский храм, треть — на дела милосердия и только треть оставляют себе. До преклонных лет, несмотря на все их молитвы, им было отказано в потомстве. Когда Иоаким в очередной раз явился в храм с жертвой, его оттолкнули на том основании, что его бездетность — очевидный знак отверженности, а значит, и его жертва неугодна Богу. Глубоко удрученный старец ушел из дому и жил с пастухами, в долгих жалобах оплакивая свое бесплодие среди общего плодородия природы (образец для многочисленных жалоб на бездетность в средневековой литературе, в том числе и русской), пока Ангел не велел ему возвращаться к жене, обещав рождение младенца; то же обещание получила на молитве и Анна. Радостная встреча постаревших супругов у Золотых ворот Иерусалима — излюбленная тема живописи средних веков и Возрождения. И. и А. три года воспитывают поздно родившуюся дочь (византийская иконографическая традиция знает изображение этой четы, склонившейся над Марией, которая делает свой первый шаг, - мотив, имеющий соответствие в том же апокрифе), а затем по обету посвящают ее Богу и отдают в храм.
Для христианской догматики и культа отношения И. и А. — воплощение наиболее полной чистоты в браке, выражение христианской мистики брака, отмеченное печатью чуда (в католицизме в XIX в. оформился особый догмат о непорочном зачатии Девы Марии в браке ее родителей).